Пять часов утра. В дом через окна вошло солнечное сияние. Этот яркий веселый свет казался сегодня неуместным, насмешкой. Дверь скрипнула, и в гостиную, залитую мерцающим светом солнца и свечей, вошла мама. Она была похожа на тень — поседевшая, сгорбленная, с лицом, изможденным бессонницей и слезами. Горем.
— Оля… — ее голос был тихим, хриплым от молчания. Она присела рядом со мной на стул, и мы обе, не сговариваясь, уставились на папу. Мы прощались. Медленно, мучительно, по крупицам отпускали самого главного человека в нашей жизни. Это прощание происходило в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием воска и нашим неровным дыханием. — Ты… иди отдохни хоть часок. Просто полежи, ноги вытяни, — прошептала она, глядя куда-то мимо меня.
— Не хочу, — мой ответ прозвучал глухо. — Я… я лучше в душ схожу, пока он не занят. А потом… Мам, во сколько приедут читалки?
— К восьми.
— Значит, я еще успею.
Я побрела в ванную, двигаясь как автомат. Включила воду и посмотрела на свое отражение в зеркале. Из затуманенного стекла на меня смотрела незнакомка — осунувшаяся, с восковым лицом, на котором резко выделялись синяки под глазами. Глаза… они казались огромными, провалившимися вглубь орбит, и в них стояла такая пустота, что становилось страшно.
- Да и зачем? — пронеслось в голове. — Для кого теперь стараться?
В душе царило леденящее безразличие, всепоглощающая пустота, оставшаяся после ухода одной из главных опор в жизни. Я все это время отчаянно гнала от себя мысль о таком финале, хотя разумом, как врач, понимала неизбежность, глядя на безжалостную динамику болезни. Но мы же всегда надеемся на чудо. А чуда… Чуда не случилось. Медицина еще не изобрела той волшебной таблетки, которая могла бы победить этого коварного «моллюска», пожирающего человека изнутри.
К шести утра дом снова начал наполняться людьми. Привычный утренний уют был безжалостно вытеснен похоронной суетой. Из кухни доносился звон посуды и приглушенные голоса. Соня вместе с тетей Ниной готовили для всех завтрак, совершая древний ритуал заботы о живых. Мама с бабушками сидели в зале, неподвижные, как изваяния, лишь изредка тихо утирая платочками беззвучно катящиеся слезы. Со двора доносились звуки воды, мужчины по очереди мылись в летнем душе, смывая с себя сон и усталость.
К восьми в доме снова стало тесно. Бесконечный поток людей с венками, тихими, заученными соболезнованиями, с искренними или дежурными слезами. Сегодня меня просто усадили на стул рядом с гробом как манекен. Я была центром этого ритуала, но меня отстранили от всех хлопот. Всеми делами, поминками, кладбищем, координацией с ритуальной службой, командовали мужчины под чутким руководством Сони, которая, казалось, обладала неиссякаемым запасом сил и организованности.
В двенадцать началось движение. Длинная вереница машин поползла к храму на отпевание. Я сидела в машине с папой, рядом Дима, и мне казалось, что мы едем в каком-то замедленном кино. Церковная служба тянулась мучительно долго. Каждое слово молитвы, каждый возглас священника отдавались в висках тяжелым, монотонным гулом. Дима все время был рядом, формально поддерживая меня под локоть. Его прикосновение было правильным, но холодным, лишенным того живого тепла, которое так нужно было моей заледеневшей душе. А Дэн… Он стоял в стороне, в толпе, вместе с Трофимом, Соней и Сергеем. Но я, даже сквозь опущенный взгляд и пелену слез, чувствовала его присутствие. Чувствовала, как его взгляд, тяжелый и полный тревоги, скользит по мне. Он неотрывно следил за моим состоянием, всем своим существом будто готовый броситься вперед и поймать меня, если я рухну.
Потом было кладбище.
Конец августа,а жара стояла невыносимая, июльская. Солнце палило немилосердно, отражаясь от полированного дерева гроба и слепя глаза. Воздух над свежей могилой колыхался от зноя. И тут мама снова устроила свое «шоу». Казалось, отпевания в церкви ей было мало. Она требовала читать еще молитвы, петь еще песнопения, растягивая и без того мучительный момент прощания до бесконечности. В ее одержимости сквозила какая-то болезненная истерика, будто она получала удовольствие от этого публичного надрыва. Пожилым бабушкам стало плохо — жара, возраст, невыносимое горе… Тетя Нина попыталась мягко остановить ее, но мама лишь метнула в ее сторону взгляд, полный такой яростной, неистовой скорби, что тетя отступила.
Потом… Потом наступил самый страшный миг — прощание. Последний взгляд, последнее прикосновение к его рукам, последний поцелуй в холодный, как мрамор, лоб. Внутри все кричало, рвалось наружу. Как же мне хотелось, чтобы это все оказалось просто страшным сном! Чтобы я проснулась сейчас в своей кровати, услышав с кухни его жизнерадостный голос: «Доча! Иди оладушки у нас сегодня! А то я все съем!»
Я не помню, как кидала горсть земли. Мое сознание, не выдержав чудовищного напряжения, отключилось в тот самый момент, когда крышка гроба с глухим, окончательным стуком закрылась. Я не упала в обморок, нет. Я просто перестала существовать. Слезы текли сами по себе, а мозг, отказываясь принимать реальность, вычеркнул эти минуты из памяти.
Потом были поминки. Прохладный от кондиционеров зал, бесконечные речи, чужие лица, размытые в пелене усталости и горя. Я что-то делала, с кем-то говорила, но не видела и не слышала. Все происходило на автомате, будто я наблюдала за собой со стороны.
Вечером, когда мы наконец вернулись в дом, отмытый до блеска девочками-продавцами из маминых магазинов, меня просто отвели в комнату и уложили на кровать. Соня села рядом, молча взяв мою руку в свои. В ее молчаливой поддержке было больше понимания, чем во всех словах, сказанных за день. Сил не осталось ни у кого.
— Оля, выпей! Так нельзя! — в комнату вошла Мария Львовна, моя несостоявшаяся свекровь и начальница. В ее руках был стакан воды и маленькая белая таблетка. — Тебе обязательно надо поспать. Хотя бы немного.
— Там же… там еще люди… а я…
— Оль, мы сами со всем справимся, — твердо сказала Соня. — А ты… выпей и давай, я тебя в душ провожу. И отдохни.
Они вдвоем, как с маленьким, несговорчивым ребенком, заставили меня принять лекарство, потом почти на руках отвели в душ. Горячая вода смывала липкий пот и слезы, но не могла смыть тяжесть с души. Через полчаса после того, как я легла, я провалилась в черную, бездонную яму забытья, в объятия Морфея, не несущие покоя, но дарящие хоть временное небытие.
Проснулась я от того, что рядом на кровати тихо посапывал Дима. За окном было уже светло. Птицы затеяли свой утренний переполох, где-то кричал петух, лаяла собака… Мир жил своей обычной жизнью. Наступил новый день. Первый полноценный день без папы. Сегодня мы повезем ему завтрак на кладбище.
Тихо, стараясь не разбудить Диму, я встала, накинула халат и снова побрела в душ, взбодриться, смыть остатки тяжелого сна. А потом… потом я решила приготовить ему оладушек. Его любимых, золотистых, румяных, на деревенских яйцах с яркими, солнечными желтками. Это была последняя, крошечная ниточка, связывающая меня с ним, с нашим общим прошлым.
День снова выдался неспокойным. После завтрака мы съездили на кладбище. Брат и мать папы, попрощавшись со свежим могильным холмом , заваленным живыми цветами и венками , сразу же уехали, торопливо свернув свое короткое участие в нашем горе. Вечером, с неловкими обещаниями «созвониться», уехал и Дима с родителями. Их машина скрылась за поворотом, и я почувствовала не боль, а странное облегчение. Мама снова ушла в себя, в свой мир молитв и свечей. А я осталась среди друзей. Среди тех, кто не давил жалостью, не требовал ничего, а просто был рядом. И в их молчаливом, прочном присутствии было гораздо больше утешения, чем во всех заученных скорбных фразах.