Ночь была неестественно тихой, будто сама природа затаила дыхание. Я стояла в дверях маминой комнаты, не в силах произнести слова, которые навсегда изменят все. Ноги стали ватными, в ушах звенело.
— Мама !— тихо вошла и присела на край ее кровати.
— Что? — она с трудом открыла глаза. Она уснула совсем недавно, вернувшись из церкви позже обычного, изможденная молитвой и горем.
— Пап… — имя застряло в горле комом. Больше я ничего не могла выжать из себя.
— Что папа? — она сонно попыталась сообразить. — Я ж перед сном заходила… Или опять боли начались? Лекарство надо дать?
— Нет, — прошептала я, и голос мой прозвучал как скрип ржавой двери. — Теперь ему совсем не больно…
Мама смотрела на меня непонимающим, затуманенным сном взглядом. А потом, будто по ее телу ударили током, она резко вскочила. Не сказав больше ни слова, она бросилась в спальню. Ее крик, дикий, разрывающий душу, пронзил тишину дома и ночи: «Володяяяя!»
Этот крик, казалось, выжег во мне все чувства, оставив лишь ледяное, оглушающее онемение. Последующие часы слились в мрачный, сюрреалистичный водоворот: врач, констатирующий смерть, участковый, ритуальная служба с их тихими, почти шепотом, вопросами… Все смешалось в тугой, болезненный узел. Потом звонки. Родственникам, знакомым, друзьям. Голос дрожал, слова казались чужими. Остальные звонки мы оставили на утро.
Среди этого хаоса зазвонил телефон. «Дэн». Его имя на экране стало тем якорем, который на секунду вырвал меня из холодного плена трагедии. Для меня уход папы был не просто горем. Это был приговор моей несостоятельности как врача , как дочери. Я не успела, не доглядела, не нашла того самого волшебного средства, не смогла совершить чудо.
— Ляля! Я вылетаю первым рейсом… — его голос, такой живой и полный решимости, резанул по слуху.
— Нет, Дэн! Не надо, — перебила я, и в голосе прозвучала неожиданная даже для меня твердость. — Прости, но здесь… здесь будет слишком много вопросов. А я… пойми, мне сейчас не до объяснений.
— Все понимаю. Но… Лялька моя! Я должен быть рядом! — в его голосе слышалась боль.
— Нет! — почти выкрикнула я. — Ты ничего не должен! Ты… ты просто побудь на расстоянии. Мы потом… Дэн, я не могу сейчас!
Мы разговаривали с ним накануне. Он был за границей, решал вопросы бизнеса, рассказывал о красотах природы, о местных традициях, пытался, как мог, отвлечь меня, вселить хоть каплю надежды.
- Скоро Соня с Трофимом приедут. Я им первым позвонила. А они тебе?
— Да. Ляль, мои соболезнования… — он замолчал, подбирая слова. — Я понимаю, как это… Знаешь, мои родители… они не ангелы. Но они не бросили меня, не сдали в интернат. Как говорят, родителей не выбирают. Спасибо им, что дали жизнь. А твой папа… Оля, он ушел счастливым. Потому что у него была такая дочь! И это его главная заслуга в жизни. Так что… ты поплачь. Выплачь всю боль. И отпусти его. Ему там… ему там не больно. И знай… он всегда будет с тобой. Рядом. Твоим ангелом-хранителем.
— Спасибо, — прошептала я, и по щекам потекли горячие слезы. — Ты… ты самый лучший… друг.
К утру папа, одетый в свой лучший костюм, который куплен для моей свадьбы, чистый и умиротворенный, лежал в гостиной, превращенной в прощальную залу. Мама, собрав остатки сил, обзвонила своих «подруг по храму». Вскоре дом наполнился тихим шорохом шагов, запахом восковых свечей и ладана. Зазвучали монотонные, убаюкивающие чтения псалмов, тихое, печальное песнопение. Этот ритм словно ограждал нас от внешнего мира, создавая свой, прощальный мирок.
Первыми, как и обещали, примчались Соня с Трофимом. Их объятия были не формальными, а крепкими, дающими опору. От их искренних, простых слов на душе стало чуть светлее. Потом подъехали Дима с родителями — чопорные, с правильно подобранными словами соболезнований. Затем бабушка, мамина сестра с сыном… Ближе к обеду прибыли родственники папы — его мама и брат. Отношения у мамы со свекровью всегда были, мягко говоря, прохладными, переходящими в ледяную вежливость. Бабушка никогда не скрывала, что признает только внуков от младшего сына. Пока мама, стиснув зубы, принимала «гостей», я занималась прозаическими, но необходимыми вещами: справки, организация поминок, место на кладбище, поминальные платочки… Суета как защита от осознания потери.
После обеда начался нескончаемый поток людей. Бывшие коллеги отца, коммерсанты, с которыми, соседи, просто знакомые и, как водится, любопытные. Приехали и мои одноклассники, те, кто был в городе. Люди с венками, цветами, с одинаковыми выражениями сочувствия на лицах. Я стояла рядом с гробом, кивала, благодарила, и внутри росло одно-единственное ощущение: я теперь сирота. Наполовину, но сирота.
Дима был рядом. Молчаливый, чужой. Он не пытался обнять, взять за руку. Он просто присутствовал, и его молчание было красноречивее любых слов. Спасибо Соне и Трофиму. Они взяли на себя хлопоты с едой, кормили родственников, а меня периодически загоняли в мою комнату и почти насильно заставляли выпить хоть глоток сладкого чая. А мне так хотелось просто тишины. Посидеть рядом с папой, мысленно поговорить, сказать все, что не успела, попросить прощения за все. Вот она, горькая правда жизни ! Мы вечно куда-то бежим, откладывая самое важное на «потом». А потом наступает момент, когда понимаешь — опоздал. Все. Говорить уже некому.
К вечеру шумный поток схлынул, остались только самые близкие. Родители Димы уехали в гостиницу, остальных разместили по комнатам. Возле папы неотлучно дежурили мама и его мать, две женщины, которых всю жизнь разделяла неприязнь, но сейчас их объединило общее горе.
— Дим, иди отдохни, мы вчетвером сидели в садовой беседке, давились остывшим чаем.
— А ты как же? — он посмотрел на меня усталыми глазами, взял за руку.
— Я? Я с папой останусь. Прости, но я хочу побыть с ним одной. Последнюю ночь.
Он не стал спорить, лишь кивнул: «Хорошо. Только сразу буди, если что».
Когда его шаги затихли на лестнице, ведущей на второй этаж, я почувствовала странное облегчение.
— Оль? — Соня тихо взяла меня за руку. — Вы с ним… как чужие.
— Так и есть, — призналась я, глядя в темноту сада. — Знаешь, я за эти месяцы многое поняла. Нет, Дима не виноват. Это я. Я поторопилась. Наверное, мне просто хотелось закрыть прошлое, начать все с чистого листа с надежным человеком. А получилось…
— Вот уж воистину… что Бог не делает — все к лучшему… — начала Соня и тут же спохватилась. — Прости, но если бы не эта болезнь… Мне безумно жаль Владимира Сергеевича. Он ведь еще в расцвете сил! Но эта гадость в паспорт не смотрит. И… ну не твой он, Оль! Не твой герой!
— Соня! — Трофим мягко, но твердо остановил жену. — Сейчас точно не время. И это только Ольге решать. Прекрати.
— Все нормально, — я устало улыбнулась. — Я это и сама поняла. Меня даже тяготит его присутствие. Вот… после девятого дня поеду, уволюсь с работы, и все ему скажу. Честно и прямо.
— Оль! Так ты решила уехать? От нас? — в голосе Сони прозвучала тревога.
— Сонь, не от вас. Никогда. Вы для меня… вы мне как родные. У меня никогда не было ни сестры, ни брата… а теперь есть вы. — мы обнялись, и снова по щекам потекли слезы. — И маму я не могу сейчас бросить одну. Поживу здесь, с ней. А там… видно будет. И работать у Марии Львовны после всего… Нет, не смогу.
— Оль, ты сначала приди в себя, оклемайся, — вмешался Трофим, обнимая нас обеих своими медвежьими лапами. — А с работой разберемся! Все решим!
Внезапно двор осветился светом фар. К калитке бесшумно подкатил темный внедорожник.
— Ой! А это кто на ночь глядя? — прошептала Соня.
Мы поспешили к воротам. Из машины выскочил Дэн, за ним невозмутимый Сергей.
— Оля! — Дэн, не обращая внимания на приличия, шагнул ко мне и крепко обнял. — Мои соболезнования.
Его объятие было такими же, как всегда, — сильным, надежным, вбирающим в себя всю боль. Сергей молча пожал мне руку, его взгляд был выразительнее любых слов.
— Спасибо! Денис… я же просила тебя не приезжать! — попыталась я вырваться, но сил не было.
— Лялька моя! Я не смог там сидеть! — он прошептал прямо в волосы, и его голос дрогнул. — Не смог. Прости.
А я… Его запах, знакомый и такой родной, его сильные руки, его голос — все это вливало в мою опустошенную душу каплю живительной силы.
— Голодные? — спросила Соня, вытирая слезы.
— Нууу… мы прямо из аэропорта, — признался Дэн.- Спешили.
— Я быстро. А вы… идите, руки хоть помоете.
Мы тихо вошли в дом. Дэн с большой корзиной белых роз, Сергей с массивным, но строгим венком из хвои и гвоздик. Они подошли к гробу, замерли на несколько мгновений, потом выразили соболезнования маме и бабушке. Пока Соня хлопотала на кухне, мужчины вышли умыться с дороги, а я снова присела на стул рядом с папой.
— Оля, это кто? — тихо, с подозрением спросила мама, кивая в сторону Дэна. Ден такой...в черной рубашке, строгом костюме. Сергей тоже в траурной одежде.
— Это… друзья. Денис Егорович Веретенников и Сергей. Денис… он раньше жил в частном доме в нашем старом микрорайоне. Его родители… отец дворником работал, а мать подъезды мыла.
— А это не те самые… — в глазах мамы мелькнуло понимание. — У которых тогда с паленкой беда приключилась? Отравились оба. Еще искали их родственников, даже у нас с Володей спрашивали. И про сына… сына тоже искали.
— Да, мам, он самый, — кивнула я. — Там… много чего было. Но теперь он успешный бизнесмен. У них с Димой даже общие дела есть.
— Понятно, — мама снова погрузилась в свой мир молитв, отгородившись от суеты.
Когда в беседке накрыли скромный стол, я присоединилась к ним. Дэн расспросил о планах на завтра, что еще нужно сделать, не нужна ли помощь с машинами, с организацией, деньгами. Мы поговорили недолго, и вскоре Сергей, Трофим и Соня ушли, чтобы хоть немного отдохнуть перед тяжелым днем. Мы с Дэном остались одни в тишине ночного сада.
— Ляля… — он снова обнял меня, и на этот раз я не сопротивлялась, прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца. Мы сидели молча. Это было неловко, не вовремя, но мне так отчаянно необходима была эта поддержка. Я тихо плакала, а он молча гладил мою спину, мои волосы, будто стирая пальцами боль.
Когда мама и бабушка, изможденные, ушли прилечь, мы с Дэном перешли в гостиную, к папе. Свечи отбрасывали трепещущие тени на стены.
— Дэн… — начала я.
— Я все понял, — он мягко прервал меня. — Только… — он встал и взял мои руки в свои. — Ляль, тебе надо хоть пару часов поспать. Завтра будет очень трудный и долгий день. Тебе понадобятся силы. Хоть немного.
— Я немножко… я просто посижу тут, — покачала я головой, глядя на спокойное лицо отца. — Я отдохну. Обещаю.
Он не стал настаивать, лишь накрыл мои плечи своим пиджаком, от которого пахло дорогой и самолетом, и снова сел рядом, готовый молча делить со мной эту последнюю, прощальную ночь.
А потом тихо ушел, давая мне побыть с папой наедине последние часы.