Каждое лето я приезжал к бабушке в Воронеж. Она жила на седьмом этаже старой девятиэтажки, и спускаться вниз на лифте мне казалось ужасно скучным. Гораздо интереснее было сбегать по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Сначала через одну, потом осмелел и стал пробовать через две.
Мне было шесть лет, и никакой опасности я не видел. Наоборот, каждый спуск превращался в маленькое приключение. Бабушка, конечно, ругалась, когда узнавала про мои трюки, но я старался, чтобы она не знала.
В тот день я, как обычно, выскочил из квартиры после обеда. Бабушка отпустила меня погулять во двор, наказав вернуться через час. Я пулей вылетел за дверь и понесся вниз по ступенькам. Прыгал, смеялся, считал этажи. На третьем этаже я притормозил, чтобы перевести дух.
Через большое окно в подъезд лился яркий летний свет. Стояла полная тишина, только внизу скрипнула дверь лифта, и он с грохотом пополз наверх. Я прислонился к перилам и стал разглядывать пролет между третьим и вторым этажом. А что, если попробовать спрыгнуть сразу с верхней площадки на нижнюю, вообще не касаясь ступенек?
Идея показалась мне гениальной. Я уже присел, готовясь к прыжку, когда вдруг услышал громкий женский голос прямо за спиной:
— Стой!
Я так подпрыгнул от неожиданности, что чуть не упал. Сердце бешено колотилось. Я медленно обернулся и замер. Передо мной, за железной резной дверью тамбура, сидела пожилая женщина в инвалидной коляске. Дверь была одна из тех, что модно было ставить в девяностые, вся в металлических завитушках и прутьях. Сквозь эти прутья я и разглядел женщину.
— Подойди, не бойся, — сказала она мягко.
Я осторожно подошел ближе. Женщина улыбалась. У нее было доброе морщинистое лицо и седые волосы, собранные в пучок. На коленях лежал вязаный платок.
— Здравствуйте, — пробормотал я, чувствуя себя виноватым.
— Здравствуй, мальчик. Я давно за тобой наблюдаю. Каждый день ты бегаешь по лестнице, прыгаешь, как козлик. Но вот с такими прыжками надо завязывать. Опасно это очень. Упадешь, сломаешь себе что-нибудь, а то и хуже. Ты же умный мальчик, правда?
Я кивнул, опустив глаза.
— Как тебя зовут?
— Андрей.
— Хорошее имя. Я Нина Ивановна. Ты к бабушке приехал?
— Да, на все лето.
— Вот и хорошо. Только осторожнее на лестнице, ладно? Обещаешь?
— Обещаю, — соврал я, хотя в тот момент действительно был напуган.
Нина Ивановна улыбнулась еще шире, и я понял, что она мне нравится. От нее исходило какое-то спокойствие и тепло.
— Беги, гуляй. Только помни, что обещал.
Я попрощался и побежал дальше, но уже не прыгал через ступеньки. Спустился нормально, как обычные люди.
На следующий день, когда я снова спускался по лестнице, на третьем этаже меня снова ждала Нина Ивановна. Она сидела на том же месте, за резной дверью, и вязала что-то из голубой пряжи.
— Здравствуй, Андрюша, — поприветствовала она меня.
— Здравствуйте, Нина Ивановна.
— Как дела? Не прыгаешь больше?
— Нет, — честно признался я. — Боюсь теперь.
— И правильно. Береги себя. У твоей бабушки только ты один внук, радость ее.
Мне стало приятно, и я улыбнулся. С тех пор каждый раз, спускаясь по лестнице, я останавливался на третьем этаже, здоровался с Ниной Ивановной, иногда мы болтали минут пять. Она рассказывала мне про двор, про то, какие цветы растут на клумбах, про соседей. А я рассказывал ей про свои игры, про друзей, которых находил во дворе.
Странным мне казалось только одно: Нина Ивановна всегда сидела в тамбуре. Всегда на одном и том же месте. Я ни разу не видел ее на улице, хотя погода стояла прекрасная. Но в шесть лет такие мысли приходят в голову на секунду и тут же улетают. Мне было просто приятно с ней общаться.
Однажды я даже спросил:
— Нина Ивановна, а почему вы всегда тут сидите? Вам не скучно?
— Нет, милый. Я отсюда все вижу, все слышу. Мне тут хорошо. А на улицу мне трудно выбираться, коляска тяжелая, лифт старый, ненадежный.
Я кивнул, хотя до конца не понял. Но больше не расспрашивал.
Лето пролетело быстро. В конце августа родители приехали за мной, и мы вернулись домой, в Москву. Я попрощался с бабушкой, с друзьями со двора, но забыл попрощаться с Ниной Ивановной. Об этом я вспомнил уже в поезде и немного расстроился.
Следующим летом я снова приехал к бабушке. Мне уже было семь лет, и прыгать по лестницам мне уже не хотелось. Это казалось каким-то детством, глупостью. Теперь я был взрослее, серьезнее. В первый же день я отправился гулять и спокойно, не торопясь, спускался по ступенькам.
На третьем этаже я машинально посмотрел в сторону тамбура, собираясь поздороваться с Ниной Ивановной. Но за резной дверью никого не было. Коляски тоже не было. Пусто.
Я пожал плечами и пошел дальше. Наверное, ее родственники забрали, подумал я. Или она в больнице. Мне стало немного грустно, но я быстро об этом забыл, увлекшись игрой в футбол во дворе.
Вечером, когда мы с бабушкой пили чай на кухне, я вспомнил про Нину Ивановну.
— Бабуль, а куда делась женщина на коляске с третьего этажа? Нина Ивановна.
Бабушка так резко повернулась ко мне, что чуть не уронила чашку. Лицо у нее стало странным, удивленным и даже испуганным.
— Откуда ты про нее знаешь? — тихо спросила она.
— Ну как откуда? Я с ней в прошлом году познакомился. Мы все лето общались. Она всегда в тамбуре сидела, на коляске. Добрая такая.
Бабушка молчала, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Потом медленно поставила чашку на стол и взяла меня за руку.
— Андрюша, это не может быть. Нина Ивановна умерла много лет назад. Еще до твоего рождения.
Я засмеялся, решив, что бабушка шутит.
— Да ладно, бабуль. Я же с ней разговаривал. Каждый день почти.
— Андрей, я серьезно. Нина Ивановна Соколова жила в квартире тридцать два, на третьем этаже. Она была старшей по дому, очень активная, справедливая женщина. Все ее уважали. Она помогала людям, решала проблемы с коммунальщиками, следила за порядком. Муж у нее умер рано, а сын погиб в детстве. Мальчику было всего шесть лет. Дети бегали играть на стройку, что была рядом, и он упал оттуда. Представляешь, какое горе? После этого Нина Ивановна очень изменилась. Замкнулась, перестала выходить из квартиры почти. Потом и сама умерла. Это было лет десять назад, когда тебя еще на свете не было.
У меня по спине пробежал холодок. Я смотрел на бабушку и не понимал, что она имеет в виду.
— Но я же ее видел. Она была настоящая. Живая. Мы говорили.
— Про что вы говорили? — тихо спросила бабушка.
— Она сказала, чтобы я не прыгал по лестнице. Что это опасно. И я перестал прыгать.
Бабушка прикрыла рот рукой. Глаза у нее стали влажными.
— Господи. Она спасла тебя. Ее сын погиб, когда ему было шесть лет. А тебе в прошлом году было шесть. И ты прыгал по лестнице, мог сломать шею. Она тебя остановила.
— Но как это возможно? — растерянно спросил я.
Бабушка обняла меня и прижала к себе.
— Не знаю, милый. Не знаю. Но я верю, что это была она. Нина Ивановна всю жизнь заботилась о людях. И даже после смерти продолжает это делать. Особенно о детях. Ведь своего сына она не уберегла.
Мы долго сидели молча. Я пытался осмыслить услышанное. С одной стороны, это казалось невозможным. С другой, я точно помнил добрые глаза Нины Ивановны, ее голос, наши разговоры. Все было так реально.
— Знаешь, — сказала бабушка, вытирая глаза, — после того, как Нина Ивановна умерла, в доме много раз случались странные вещи. Люди рассказывали, что видели ее в подъезде. Она будто следит за порядком, как раньше. Один раз пожилая соседка забыла закрыть газ и ушла из дома. Говорит, что кто-то постучал в дверь, она вернулась, а там газ шипит. Больше никого рядом не было. А другая женщина рассказывала, что ее маленькая дочка чуть не упала с лестницы, и кто-то ее удержал. Мама обернулась, а там никого. Но девочка говорила, что это была бабушка в сером платье. Нина Ивановна всегда носила серое платье.
Я вспомнил, что на Нине Ивановне действительно было серое платье. И платок вязаный на коленях.
— Не бойся, Андрюша. Она добрая. Она тебя защищала. И я ей благодарна за это. Очень благодарна.
Той ночью я долго не мог уснуть. Лежал в темноте и думал про Нину Ивановну. Мне не было страшно, наоборот, на душе было спокойно. Я понял, что мне повезло встретить ее. Она уберегла меня от беды, когда мог разбиться на той лестнице. И я был безмерно ей благодарен.
На следующий день я специально спустился на третий этаж. Остановился у тамбура и тихо сказал:
— Спасибо вам, Нина Ивановна. Спасибо большое.
В подъезде было тихо. Только солнечный свет лился через окно, как в то лето. Но мне показалось, что в воздухе витает едва уловимый запах сирени, хотя на дворе стоял июль, и сирень давно отцвела.
Больше я ее не видел. Но каждый раз, спускаясь по этой лестнице, я вспоминал добрую старушку на коляске, которая заботилась о детях даже после смерти, потому что не смогла уберечь своего единственного сына.