Валерий прожил в Санкт-Петербурге всю свою жизнь. Дед мой был человеком принципиальным, справедливым, но с характером тяжелым. Мог наволять кому угодно, если считал, что правда на его стороне. Я его не то чтобы боялся, но побаивался. Он был для меня скорее строгим отцом, чем дедом, все двадцать лет, что я его помню.
У деда была одна особенность, которая делала жизнь рядом с ним похожей на хождение по минному полю. Взрывался он мгновенно, от любой мелочи. Ножи летели в стены, стулья опрокидывались, посуда разбивалась вдребезги. Однажды он так разозлился, что камнем выбил стекло в собственном окне. Просто потому что кто-то слишком долго собирался.
Помню, как в детстве мы приезжали к нему в гости. Дед стоял в прихожей, уже одетый, готовый выходить. А мы все еще натягивали курточки, завязывали шнурки. Видел я, как у него начинала дергаться жилка на виске, как он сжимал кулаки. И знал, что надо поторапливаться, иначе начнется.
Мать моя всегда шептала мне:
— Быстрее, Мишенька, быстрее одевайся, не зли деда.
А он стоял, смотрел на часы и дышал все тяжелее. Если кто-то замешкался хоть на минуту, начинался крик, хлопанье дверьми, а то и хуже. Научился я тогда одеваться за рекордное время.
К мистике я отношусь спокойно. Если ночью кто-то шуршит на кухне, а я живу один, значит, этот кто-то сейчас огребет. Моя территория, в конце концов. Но бывают вещи, которым в голову не дашь и глазами не увидишь. Тогда остается только принять.
Умер дед в апреле. Инсульт в лобную долю, потом началась гангрена. Диабет добил окончательно. Врачи ничего не смогли сделать. Позвонила мать среди ночи, голос дрожал:
— Миша, дедушка умер. Надо ехать в Питер, похороны организовывать.
Мы жили тогда в Москве, я только институт закончил, работать начал. Но все бросили и рванули в Санкт-Петербург. Квартира у деда была однокомнатная, на четвертом этаже старого дома. Въехали туда всей толпой: я, мать, тетка с мужем, двоюродная сестра. Разместились как смогли, кто на диване, кто на полу.
Квартирка небольшая, но уютная была. Напротив входа в кухню стояла высокая стойка для цветов, от пола до потолка. Дед ее сам лет пять назад установил, надежно закрепил. Стойка пережила даже буйного кота Василия, который любил об нее точить когти и раскачивать. Ничего с ней не случилось за все годы.
Похороны назначили на вторник. День выдался серый, моросил мелкий дождь. Проснулись мы рано, все нервничали. Тетка Галя металась по квартире, проверяла, все ли готово. Мать гладила черный костюм, который деду надели. Зять тетки курил на балконе одну сигарету за другой.
Катафалк должен был приехать ровно в десять. В половине десятого мы уже были готовы. Оставалось только выйти из квартиры, спуститься вниз. Но тут началось.
Тетка вдруг спохватилась:
— Галочка, а цветы взяла? Те, что на кухне, для венка нужны.
Сестра кинулась на кухню, принесла гвоздики. Потом мать вспомнила, что платок забыла на столе. Побежала обратно. Зять тетки полез проверять, закрыто ли окно в зале. Оказалось, нет, пришлось возвращаться.
Я стоял у двери, смотрел на часы. Без пяти десять. Катафалк вот-вот подъедет. А мы все топчемся на месте, туда-сюда снуем. Все толпились возле кухни, кто-то искал перчатки, кто-то очки.
Мать выглянула из комнаты:
— Миша, ты деду крестик положил в гроб?
— Да, мама, положил.
— А точно положил? Может, проверишь?
Я вздохнул, пошел проверять. Крестик лежал на месте. Вернулся обратно к двери. Без двух минут десять.
Тетка опять заволновалась:
— Так, все взяли? Документы, деньги на поминки, свечи для церкви?
Начали проверять. Все оказалось на месте, но тетка продолжала суетиться. Зашла на кухню, снова вышла, опять зашла. Сестра ее металась следом. Мать стояла посреди коридора с платком в руках, не могла решить, надевать его сейчас или потом.
Я посмотрел на часы. Ровно десять. Внизу загудел клаксон, катафалк приехал. Надо было выходить, но все продолжали мешкаться.
— Ну все, выходим уже! — сказал я громко.
— Сейчас, сейчас, только воды попью, — отозвалась сестра и метнулась на кухню.
Тетка пошла за ней:
— И мне налей, что-то совсем горло пересохло.
Мать тоже двинулась туда же:
— И я попью, наверное.
Я стоял и чувствовал, как внутри начинает закипать раздражение. Прямо как у деда когда-то. Хотелось заорать: "Да идемте уже, что вы копаетесь!" Но сдержался. Внизу снова гудел клаксон, водитель явно нервничал.
Зять тетки прошел мимо меня на кухню:
— Сигарету бы еще успеть, нервы совсем ни к черту.
Теперь уже вся родня столпилась возле кухни и в самой кухне. Кто-то пил воду, кто-то искал зажигалку, кто-то просто стоял и смотрел в окно. Я ощущал, как терпение мое заканчивается.
— Все, хватит! — рявкнул я. — Катафалк ждет, выходим немедленно!
Мать испуганно оглянулась:
— Да-да, сейчас, Мишенька, прямо сейчас.
Но никто не двигался с места. Тетка решила еще раз проверить, взяла ли она носовой платок. Сестра полезла за сумочкой, которую зачем-то оставила на подоконнике. Зять никак не мог прикурить сигарету, зажигалка не работала.
И вот тогда это произошло.
Стойка для цветов, которая простояла пять лет неподвижно, вдруг сорвалась с места. Просто взяла и рухнула. Прямо на всех, кто толпился у входа в кухню. Грохот стоял страшный. Горшки с цветами разбились, земля рассыпалась по полу, вода разлилась лужей. Осколки керамики полетели во все стороны.
Тетка взвизгнула. Мать отскочила в сторону, прижав руки к груди. Сестра замерла с открытым ртом. Зять выронил сигарету прямо на пол.
Повисла тишина. Все стояли и смотрели на завал из горшков, земли и цветов. Потом медленно перевели взгляды друг на друга. Никто не пострадал, но шок был у всех на лицах.
Мать первая нарушила тишину, голос дрожал:
— Это... это дедушка, да?
Тетка кивнула, побелевшими губами прошептала:
— Валера психует. Мы опаздываем, а он терпеть не мог опозданий.
Сестра всхлипнула:
— Надо было раньше выходить.
Зять молча наклонился, начал поднимать осколки. Руки у него тряслись. Я стоял и смотрел на всю эту картину. Стойка упала прямо перед входом в кухню, как будто кто-то специально ее швырнул. Никакого сквозняка не было, окна закрыты. Она простояла пять лет, а упала именно сейчас, именно в этот момент.
— Идемте уже, — тихо сказал я. — Не будем больше задерживаться.
И все резко ожили. Никто больше не искал платков, не проверял документы, не бегал на кухню за водой. Молча вышли из квартиры, спустились по лестнице. Сели в машины, поехали на кладбище.
Всю дорогу молчали. Только мать один раз тихо сказала:
— Он всегда так не любил ждать. Помнишь, Галя, как он мог разозлиться?
Тетка кивнула:
— Еще как помню. Однажды он тарелки побил, потому что мы с мужем долго собирались в театр.
— А меня он ругал за то, что я медленно пакеты из магазина выгружала, — добавила сестра.
Я молчал, смотрел в окно. В голове крутилась одна мысль: дед и после смерти остался верен себе. Не мог терпеть копания, медлительности, опозданий. И нашел способ нам об этом напомнить.
Похороны прошли спокойно. Отпели деда в церкви, предали земле на Серафимовском кладбище. Стояли все тихо, никто не суетился. Может, все еще были под впечатлением от утреннего случая.
Поминки устроили в небольшом кафе неподалеку. Собрались родственники, друзья деда, соседи. Говорили о нем, вспоминали разные истории. Кто-то рассказывал про его справедливость, кто-то про принципиальность. Про характер вспоминали осторожно, но все понимающе кивали.
Сосед дяденька Коля, который жил через стену, сказал:
— Валерий Петрович был человеком непростым. Но если он считал тебя другом, то горой за тебя стоял.
Тетка вытерла слезы:
— Он нас всех любил, просто по-своему. Строго, требовательно, но любил.
Мать обняла ее за плечи:
— Знаем мы, Галь, знаем. И он знал, что мы его любим.
Я сидел и думал про стойку. Про то, как она упала в самый нужный момент. Можно списать на совпадение, на старые крепления, на что угодно. Но я знал правду. Дед просто показал, что даже оттуда, сверху, он остается собой. Психанул последний раз, чтобы мы поторопились.
Вечером, когда вернулись в квартиру, зять тетки убрал весь мусор с пола, вытер лужи. Осколки выбросили, землю вымели. От стойки остались только следы на потолке и на полу, где она крепилась.
Мать посмотрела на эти следы и тихо сказала:
— Прости нас, папа. Больше не будем задерживаться.
Тетка перекрестилась:
— Царствие тебе небесное, Валерка. Отдыхай там спокойно.
Я ничего не сказал, просто кивнул. Понял я в тот день одну вещь: есть силы, которым объяснения не нужны. Принимаешь их такими, какие есть, и живешь дальше. Дед был таким при жизни, таким остался и после. Характер не меняется, даже когда человека уже нет рядом.
С тех пор прошло много лет. Я давно живу в своей квартире, обзавелся семьей. Но когда жена начинает долго собираться, и мы опаздываем, я всегда вспоминаю ту стойку. И тороплю ее быстрее, потому что знаю: где-то там, наверху, дед нервно смотрит на часы и уже начинает закипать.