Звонок в дверь. Я ещё не открыла, но уже знаю - свекровь. С пакетами. Два синих целлофановых пакета, которые оттягивают руки вниз.
— Здравствуй, дочка. Я к вам на ужин. Андрюша дома?
Андрюша - это мой муж. Ему тридцать семь. Седина на висках. Руководитель отдела. Но для неё - Андрюша.
Проходит на кухню. Ставит пакеты на стол. Развязывает первый.
— Купила продукты. Настоящие продукты.
Достаёт хлеб. Булку килограммовую в бумажном пакете.
— Настоящий. Шестьдесят рублей. А раньше двадцать копеек! Двадцать копеек такая булка!
Думаю: «Началось».
Потом колбаса. Палка. Целая палка докторской. Полтора килограмма. Кладёт на стол - бац!
— Вот как в СССР мы покупали. ПАЛКАМИ. А не вашими этими...
Идёт к холодильнику, достаёт мою нарезку. Двести граммов в вакууме. Смотрит как на что-то неприличное.
— Не этими. Двести грамм! Десять кусочков! Это не еда! Это украшение!
Молчу. Я уже проходила это раз пять. Знаю — что ни скажи, будет неправильно.
Но говорю:
— Мама, мы вдвоём. Не успеем столько съесть. Полтора кило — испортится...
Она смотрит на меня. Секунду. Две.
— Испортится. А мы съедали. За три дня. Потому что это была НАСТОЯЩАЯ колбаса. С натуральным мясом. Не с соями и пальмовым маслом!
— Там мясо. Там тоже мясо.
— Какое мясо! Посмотри состав! Эти Е-шки! А раньше был ГОСТ! Понимаешь — ГОСТ! Государственный стандарт!
Из ванной выходит муж. Видит картину. Делает лицо человека, который случайно зашёл не в ту комнату.
— Привет, мам.
— Андрюша! Сынок, я продукты принесла! Настоящие! Помнишь, как в детстве такую колбасу ели? По праздникам?
И я вижу, как он смягчается. Как видит не полтора кило спорного продукта за восемьсот рублей, а своё детство.
— Помню. Конечно помню.
— Вот! Видишь! А твоя жена говорит, что испортится! Что слишком много! Раньше люди знали, что такое настоящая еда!
Щёлк. Что-то во мне смещается.
— Раньше люди в очередях стояли. По три часа. За этой колбасой.
Тишина.
— Стояли! И что? Знали, что получат качество! Не то что сейчас — зашёл в магазин, пятьдесят видов, и всё дрянь!
— Но вы стояли. Отпрашивались с работы. Просили соседок занять место. Стояли на морозе. Не могли прийти и купить, когда захотите...
— Зато мы ценили! Знали цену продуктам! Не как сейчас — купил, откусил, выбросил!
— Мам, — встревает муж. — Давай спокойно...
— Я спокойно! Просто хочу, чтобы вы понимали. Булка шестьдесят рублей. А раньше двадцать копеек. В триста раз дороже!
— А зарплата сто двадцать рублей была. Сейчас сорок тысяч. В триста тридцать три раза больше. На зарплату сейчас можно купить больше хлеба, чем раньше.
Откуда во мне эти цифры? Я гуманитарий. Но они вылетают сами — я копила их все эти месяцы.
Свекровь смотрит на меня как на предателя.
— Не в деньгах дело. Совсем не в деньгах. А в том, что...
Замолкает. И я понимаю — она сама не знает, в чём. Не может сформулировать. Какая-то большая тоска по чему-то ушедшему.
— Мам, — муж обнимает её. — Давай эту колбасу сейчас попробуем. Я проголодался.
Она кивает. Достаёт нож, режет. Ломти толстые, неровные. Руки дрожат.
Садимся за стол. Втроём. Колбаса, хлеб, чай.
Свекровь откусывает, жуёт.
— Вкусная. Как раньше.
Муж кивает.
— Хорошая, мам. Спасибо.
Я беру кусок. Жую. Действительно нормальная. Обычная докторская.
— А помнишь, — она смотрит на сына, - как мы на дачу ездили? Ты маленький был. Я такую колбасу на дорогу брала. Ты ел бутерброды и смотрел в окно электрички...
— Помню.
— А как в магазин ходили? К твоему дню рождения. С утра пошли, в шесть. Темно было. Стояли. Долго. Потом впустили, и мы купили всё. Колбасу. Сыр. Конфеты.
— Мам. Мне тогда восемь лет было.
— Ну и что? Ты же помнишь.
— Помню, как мы шли домой с тяжёлыми сумками. Как ты устала. Как поднимались на пятый этаж пешком - лифт не работал. Как ты сказала, что это лучший день рождения, потому что смогла достать всё, что хотела.
Она смотрит на него. Не ожидала такого поворота.
— И ещё помню, как на следующий день ты лежала с температурой. Простыла в очереди. Папа ругался, говорил, что дурочка, что надо было купить дороже. А ты отвечала — экономлю. На велосипед экономлю.
Тишина.
— Да. Экономила.
— А сейчас Маша заходит после работы. За пять минут покупает всё. Не стоит в очередях. Не мёрзнет. Не болеет. И мы можем купить и колбасу, и велосипед. Одновременно.
Свекровь молчит. Смотрит в чашку.
— Но это не значит, мам, что тогда было плохо. Или что ты была неправа. Ты делала что могла.
— Просто сейчас по-другому, — я слышу свой голос. — Не хуже и не лучше. По-другому.
Она поднимает глаза. В них усталость.
— Знаешь, а я не про колбасу. Совсем не про колбасу.
— Я знаю.
— Я не понимаю этот мир. Совсем не понимаю. У вас авокадо. Киноа какая-то. Смузи. Захожу в супермаркет — пятьдесят видов сыра. ПЯТЬДЕСЯТ! А раньше один был. И всем хватало. Теперь стою перед полкой, думаю — какой купить? И не знаю. И чувствую себя дурой.
Муж сжимает её руку.
— И телефоны эти. Компьютеры. Подруга говорит — давай зарегистрируемся в соцсетях, там наши одноклассники. Я пыталась. Честное слово. Зашла. А там сообщения, лайки, репосты. Я ничего не понимаю! Ничего!
— Мам...
— Подожди. Я не жалуюсь. Просто иногда прихожу сюда, смотрю на вашу жизнь и думаю — господи, как всё изменилось. И мне страшно. Потому что я не знаю, как в этом жить. Я знаю, как жить там, в том мире. В очередях, с колбасой по два рубля. А тут — не знаю.
Смотрю на неё. Понимаю — она не враг. Не критикует. Она боится. Боится, что осталась в прошлом. Что мир ушёл вперёд, а она не успела.
— И поэтому я покупаю эту колбасу. И хлеб. И прихожу, и рассказываю, как раньше было. Потому что хотя бы там, в воспоминаниях, я всё ещё понимаю. Хотя бы там не страшно.
Слёзы. Настоящие. Она плачет. Свекровь моя, которая всегда сильная, правильная, критикующая — плачет над колбасой за восемьсот рублей.
Муж обнимает её. Я встаю, подхожу, обнимаю с другой стороны.
— Давайте так. Раз в месяц вы приходите. Готовите ужин. По старым рецептам. Мы едим и слушаем. Задаём вопросы. Для нас это история. Для вас — память. Хорошо?
Она смотрит на меня сквозь слёзы.
— А в другой раз я готовлю свой ужин. С авокадо и киноа. И вы пробуете. И я объясняю, что это и зачем. Договорились?
Кивает. Вытирает глаза.
— И завтра телефон настроим, — говорит муж. — Научим пользоваться. Соцсетями. Мессенджерами. Чтобы ты не боялась.
— Зачем мне это?
— Затем, — отвечаю твёрдо, — что это наш мир. И вы в нём живёте. И мы хотим, чтобы вам в нём было хорошо. А не страшно.
Сидим втроём. Обнявшись. С остатками докторской, булкой и чаем.
Потом свекровь поднимает голову:
— А кстати. Я ещё майонез купила. Настоящий. Провансаль. Сейчас салат сделаю. Оливье. Как в СССР. Хотите?
Смеёмся. Все трое. Потому что да. Потому что хотим.
Она достаёт из второго пакета майонез. Картошку. Морковь. Горошек. Огурцы. Яйца. Лук.
— Только вместо вашей колбасы возьму курицу отварную. Так полезнее. А колбасу на завтрак оставим.
— Стоп. То есть вы полчаса рассказывали про великую советскую колбасу, а сами в оливье курицу кладёте?
Она смотрит на меня. Секунду молчит. Расплывается в улыбке:
— Ну... После семидесяти о здоровье думать надо...
Снова смеёмся. Долго. Искренне.
Готовим вместе. Она командует - режь мельче, не так перемешивай, майонеза больше. Я слушаюсь. Муж достаёт огурцы с дачи. Свекровь хвалит. Накрываю на стол.
Едим оливье. Вкусный. Может, не лучший в мире. Но вкусный.
— А знаете, — говорит свекровь, - может, в следующий раз вы меня научите авокадо готовить? Слышала, полезно.
— Научим. Обязательно.
— Только объясните толком. Как чистить? И что дальше?
— Объясним. Всё покажем.
Кивает. Доедает. Смотрит на часы:
— Ой, пора. Последняя маршрутка в девять тридцать.
— Оставайтесь. Диван раскладной есть.
Качает головой:
— Нет. Домой надо. Кота покормить. Да и в своей постели привыкла спать.
Обнимает сына. Потом меня.
— Спасибо, дочка. За понимание.
— И вам спасибо. За колбасу. И за салат.
Стоим в прихожей. Молчим.
— Слушай, — говорит муж. — Она права была. Колбаса правда вкусная.
Смеюсь.
— Завтра доедим.
— Нет. Завтра она вернётся и заберёт. Скажет, что забыла. Или что нам много, испортится. И унесёт к себе.
— Откуда знаешь?
— Я её сын. Я знаю.
На дне второго пакета, который свекровь забыла, нахожу ещё одну вещь.
Конфеты. Советские. В картонной коробке.
Те самые, из его детства.
Достаю, показываю мужу. Он смотрит и вдруг начинает плакать. Тихо. Без звука.
— Эй. Что такое?
— Ничего. Просто... Она помнит. Понимаешь? Всё ещё помнит, какие конфеты я любил в восемь лет. Тридцать лет прошло. А она помнит.
Обнимаю его. Стоим посреди кухни с коробкой конфет и плачем. Оба. Как дураки.
Потом садимся. Открываем коробку. Едим с чаем. Они не такие вкусные, как в памяти. Или ровно такие же. Неважно.
— Знаешь, — говорю, — давай правда устроим эти ужины. Раз в месяц. Пусть приходит. Готовит. Рассказывает. А мы запишем. На телефон. Чтобы осталось.
— И мои истории, — добавляет он. — И твои. И наши. Чтобы когда-нибудь, лет через тридцать, когда у нас будет невестка, и я буду рассказывать про айфоны и интернет, и как в пандемию сидели... Чтобы было что вспомнить.
— И чтобы не бояться. Время всё равно идёт. Мир меняется. Но если помнишь, откуда пришёл, не так страшно идти вперёд.
Сидим на кухне. Едим советские конфеты. За окном темно. Внизу гудят машины. Где-то далеко едет маршрутка с моей свекровью, которая везёт домой остатки большого вечера и думает о чём-то своём.
Понимаю, что завтра она действительно вернётся. Скажет, что забыла пакет. Заберёт колбасу. Будет есть три дня, по маленькому кусочку, растягивая. И вспоминать. Не СССР. Не очереди. Не ГОСТ.
А нас. Наш разговор. И это будет вкуснее любой колбасы в мире.
Какой бы она ни была!
Популярное на канале: