Я тебя так ненавижу, что, наверное, верну
Начинаем публикацию 2-й книги про Машу и Николаева
Избавившись, не без труда, от назойливого внимания родных — настоящих, и тех, кто все ещё планировал ими стать — Николаев уединился в кабинете, чтобы спокойно подготовится к ночному бегству.
Побегом свой отъезд он считал, так как не собирался никого ставить о нем в известность. Разговор с Рогинскими и матерью обещал быть длинными и непростым, поэтому он решил отложить его до своего скорого, как он был уверен, возвращения.
У Марии Игоревны не будет другого выхода, кроме как прислушаться к голосу рассудка и вернуться с ним в имение Николаевых. К такому выводу Андрей Александрович пришёл после продолжительных размышлений. Оставить её одну в Москве (Николаев молился, чтобы предприимчивая Маша не умудрилась за время его болезни добраться до Санкт-Петербурга) он не мог. Об этом не может быть и речи. Она должна вернуться домой. Но уже, конечно, не в качестве невесты Бархатова (Николаев содрогнулся при мысли, что своими руками хотел отдать свою Машу напыщенному соседу) и, увы, не в качестве его невесты.
Отныне Мария Игоревна будет свободна, каковой и не переставала быть. А Николаев? Николаев будет всегда рядом, чтобы оберегать её, заботиться о ней, содержать и спасать, если в этом возникнет необходимость. А уж она обязательно возникнет, можно не сомневаться, зная Машу.
Кем будет для нее Николаев? Братом, другом — кем она пожелает и позволит ему быть. Он расторгнет помолвку с Натальей Павловной Рогинской — это уже решено бесповоротно — и никогда не женится. Как, скажите на милость, возможно думать о женитьбе, когда голова и сердце целиком и полностью принадлежат Маше? Это будет несправедливо к его потенциальной невесте, в конце концов!
Приняв окончательное решение и стараясь не думать, каких трудов ему будет стоить отыскать Марию Игоревну в огромной Москве, Николаев переоделся в дорожный костюм, написал лишённое подробностей письмо маме, которое, как он был уверен, её нисколько не успокоит, а скорее наоборот, разозлит, и приготовился к отъезду.
Единственный человек, которого он посвятил в свои планы была Настя. Ее он попросил наказать кучеру приготовить карету, да ждать его за оградой, чтобы их ни в коем случае случайно не увидели из окон.
Настя выполнила все в точности, как велел барин, и уже в ночи, закрыв за Андрея Александровичем дверь, и не в силах смотреть ему вслед, от души предалась слезам, которые так часто понапрасну льют девушки по достойным, а чаще недостойным их представителям сильного пола.
Николаев без приключений добрался до смиренно мерзнувшего на указанном Настей месте кучера, забрался в карету и вскоре задремал, как и положено приличным господам в такое неприличные время суток.
Однако же спать в карете, если у кого есть опыт — должны понять, удовольствие относительное, поэтому он недолго оставался во власти морфея, вскоре открыл глаза, и с изумлением (и это самое слабое чувство, которое он испытал!) увидел напротив себя Елену Дмитриевну Рогинскую.
— Вы?! — воскликнул он, приподнимаясь, но тут же естественными причинами был откинут обратно на место.
Елена Дмитриевна кивнула. Николаев сразу отметил, что с ней произошла некая перемена. И если внешне мать Натальи Павловны и тихая супруга Павла Аполлоновича выглядела все так же бледно и уныло, то в глазах её появилась холодная сталь. Так что язык не повернулся бы более называть её «забитой».
— Я, — подтвердила Елена Дмитриевна очевидный факт. — Я здесь, — предвосхитила она неизбежные вопросы. — Я здесь, чтобы уберечь вас от ошибки, которую вы вот-вот совершите.
Уже достаточно придя в себя и найдя объяснение внезапному появлению Рогинской внезапной болтливостью Насти, Николаев с уверенностью в голосе ответил.
— Не думаю, что вы достаточно осведомлены о моих планах, чтобы утверждать ошибочны они или нет. Не буду вас убеждать в обратном, но я абсолютно точно знаю, что делаю.
— Вы только так думаете, дорогой Андрей Александрович! — то, что другая бы произнесла с жаром и напором, у Елены Дмитриевны прозвучало с угрозой. И хотя Николаев не мог её не заметить, напугать его ей не удалось.
— Это пустое. Отложим наш разговор до моего возвращения в имение. Теперь уже, — Николаев взглянул в окно — они, не сбавляя скорости, лихо неслись по лесу, где ранее, изнемогая от холода и усталости гнала лошадей Маша. — Теперь уже поздно поворачивать назад. Но как только мы доберёмся до Москвы, и вы отдохните с дороги, я верю кучер немедленно отправить вас обратно.
Елена Дмитриевна махнула рукой.
— В этом нет необходимости. Я вижу, что слушать меня вы не желаете. Впрочем, я предполагала подобный исход разговора. Но все позвольте уверить вас, что через месяц вы, как и было уговорено, женитесь на моей дочери.
— Прошу меня простить, — прервал ее Николаев. — Думаю, наш разговор рискует зайти в тупик, а по сему позвольте мне немного поспать. Завтра, а, вернее, уже сегодня, день будет трудный.
Николаев закрыл глаза, и, хотя уснуть у него не вышло, не открывал их вплоть до приезда в Москву.
Продолжение
Я тебя так ненавижу, что, наверное, влюблюсь - 1-я часть
Телеграм "С укропом на зубах"