ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Но во дворе не толкались солдаты, столпившиеся под тяжелым осенним небом. Вместо них Люсия увидела знакомого ей мужчину, одетого с головы до пят в иссиня-чёрный бархат, тьму которого разрывал лишь кремовый шёлк на рукавах и мех плаща, наброшенного на одно плечо. Перед ней стоял Виктор де Паредес, любовник Хуалит, на деньги которого был куплен и этот дом, и каждая нитка в платье её тётушки. Его тёмные волосы были коротко подстрижены, его высокий лоб сиял белизной, а его глаза были холодными, влажными и зелёными, как заросшие мхом валуны.
Виктора де Паредеса называли счастливейшим человеком в Мадриде, если не во всей Испании. Его корабли выходили целыми и невредимыми из любой бури. Если он отправлял людей на поиски золота, то они всегда находили его. Его посевы всегда приносили урожай, а если крыша его дома и давала течь, то только для того, чтобы как можно быстрее утолить его жажду. Никто не мог объяснить, как он вступил в ряды кабальеро, и почему его принимали в самых высших кругах, несмотря на то, что он занимался торговлей. На том месте, где во время охоты его задела шальная дробь, его щёку разрезал шрам, по форме напоминающий полумесяц. Этот кусочек свинца выбил бы глаз любому, кто не мог похвастаться его везением. Когда люди произносили его имя, они постукивали пальцем по собственной щеке, как будто тоже на удачу. Но Люсия всё думала — если ему так везло, то выстрел и вовсе не должен был его задеть.
У де Паредеса была аккуратно подстриженная бородка и небольшие усы. Всё в нём было неукоснительно опрятно, и он стоял немного боком, словно позировал для портрета. Люсия видела, что на его голове не было шляпы. Значит, он ждал её уже давно.
— Ну же, — сказала Хуалит. — Поклонись.
Люсия присела в реверансе, напоминая себе, что простой служанке не положено было сверлить взглядом господ. Но она смотрела на дона Виктора, и не могла поверить своим глазам. Она навещала тетушку с ранних лет, и видела Виктора де Паредеса лишь дважды — первый раз тогда, на улице, а другой раз, когда он прибыл к Хуалит раньше обычного, и она отослала Люсию на кухню к Ане, которая даже головы в её сторону не повернула и лишь медленно помешивала котелок. Люсия тогда дождалась, когда они уйдут наверх и выскользнула на улицу, стараясь не прислушиваться к их смеху и к вздохам тётушки.
Теперь же он походил на актёра на сцене, наряженного в театральный костюм, и она не знала, какую роль он отводил ей. Она не знала, где была Ана. Может, Хуалит отослала её прочь, а может, она пряталась где-то в доме. Стоило ли ей надеяться на то, что Виктор де Паредес пришёл, чтобы предупредить их о преследовании? Или — и Люсия знала, что на это рассчитывать точно не стоило — он собирался предложить им путь к спасению? По дороге сюда её мысли были полны сказок про храбрых сирот и находчивых королев, но разве не те же самые сказки рассказывали о мудрых советчиках? О великодушных королях?
Дон Виктор смерил её взглядом. Между его бровей пролегла морщина, и его вытянутое лицо больше не казалось ей полным сдержанного благородства. Он выглядел, как младенец, страдающий от колик.
— Когда ты описывала её… — он не скрывал своего недовольства, словно заплатил немалые деньги за то, что по факту оказалось дешёвкой.
— Она сообразительна и послушна, — сказала Хуалит. — Куда более важные качества для молодой женщины.
— Но для наших планов…
— Это трудность,— признала Хуалит. — Но мы её преодолеем.
— Не без усилий.
Сколько унижений мог выдержать человек?
— Если вы хотите сказать, что я неказиста, то я бы предпочла, чтобы вы сказали мне это в лицо, а не обсуждали меня, как подсвечник.
Де Паредес воззрился на неё так, словно она и впрямь была подсвечником, который внезапно обрёл дар речи.
Хуалит заливисто рассмеялась, но больно ущипнула Люсию за руку.
— Вот видишь? Немного задора — это всё, что нам нужно.
«Нужно для чего?» — хотела спросить Люсия, но ногти Хуалит впивались в её руку сквозь платье, впечатывая в её кожу требование молчать.
— Её учили хоть чему-нибудь? — спросил дон Виктор.
— Она схватывает всё налету, — ответила Хуалит.
Даже Люсия понимала, что это был не ответ.
— Скажи ей, чего ты от неё хочешь, — этот голос возник словно из ниоткуда, как река без истока. Как остывший пепел, он был холодным и безжизненным.
— Терпение, Сантанхель, — ответил дон Виктор, едва глянув через плечо.
Люсия почувствовала, как по телу её тётушки пробежала дрожь.
Люсия вгляделась в тень алькова, где она так часто сидела с Хуалит, попивая вино. В самый его угол забился мужчина, укутанный в черную мантию так плотно, словно только она спасала его от холода. Его волосы были такими светлыми, что практически сияли белизной, а глаза сверкали в темноте серебристым перламутром. Он был скорее похож на статую, чем на живого человека, на идола из мрамора и ракушек, на фигуру несчастного святого, покрывающуюся пылью в обедневшем деревенском приходе.
— Моё терпение не имеет границ, — сказало существо, которое дон Виктор звал Сантанхелем. — Но только это всё равно, что смотреть на кота, терзающего свою добычу. Отпусти мышку на свободу или съешь её уже, наконец.
Дон Виктор не отрывал взора от Люсии.
— Я хочу увидеть фокус, который ты показала шпиону Переса прошлой ночью. Твоё маленькое чудо.
Значит, Люсия оказалась права. Мужчина с красной бородой действительно был шпионом. Был ли Перес инквизитором? Священником или кардиналом? И что от неё требовалось сейчас? Солгать? Сказать, что это была простая ловкость рук? Она боялась посмотреть в сторону Хуалит, но ей так нужен был совет.
— Давай же, — сказал дон Виктор, когда она не пошевелилась. — Притворись, что это один из безнадёжных ужинов доньи Валентины. Покажи, что сделала тогда.
— Здесь нет свечей, — сказала она, и страх сделал её голос тонким, как струна.
— Тогда покажи что-то другое.
Люсия прошептала:
— Я не умею ничего другого.
— Неучёная, а врать умеет хорошо.
— Будь добрее, Виктор, — деликатно одёрнула его Хуалит. — Она девушка бесхитростная.
Бесхитростная, глупая, бестолковая. Такой ей и следовало оставаться для её же блага. Может, она такой и была; хватило же у неё глупости оказаться в этом положении. Все возможные развилки давно остались за спиной, вернуться к прошлой жизни она не могла. Хуалит предупреждала её, но Люсия не послушала. Она слишком любила то, как ложились на язык её напевы, музыка, которая принадлежала ей одной, такая мелочь, практически бесполезная, но её собственная, а потому драгоценная. Может, её магия и впрямь была от чёрта. Иногда она задавалась вопросом, кто отвечал ей, когда она пела. Может, сам дьявол внимал её молитвам?
— Она напугана, — сказал Сантанхель. — И от неё не будет никакого проку. Разве ты не видишь, что ей это не по силам?
Он перебрался под арку, но всё ещё находился в тени высохшей виноградной лозы, которая росла над колоннадой, и этим походил на летучую мышь, едва высунувшую нос из своей пещеры. Он был неожиданно высок, а его кожа выглядела туго натянутой на острые углы его лица. Его красота казалась умирающей, словно Люсия смотрела на покрытый простынёю труп прекрасного юноши. И он выглядел настолько худым, что она подумала, уж не священником ли он был, или каким-нибудь монахом, готовым поститься, пока не превратится в пыль, лишь бы только на шаг приблизиться к Христу.
Его глаза поблескивали, как серебряные монеты, и лишь когда она встретилась с ним взглядом, она осознала, что уже видела его прежде, возле дома тётушки в тот день, когда на улице распустился миндаль. Он прятался в карете Виктора де Паредеса, и тогда Люсия испытала то же самое чувство, что и сейчас, как будто она вот-вот вылетит из башмаков и вознесётся в небеса. Она покрепче схватила Хуалит за руку, на миг всерьёз поверив в то, что либо воспарит в воздух, либо опозорит себя тем, что потеряет содержимое желудка прямо посреди вымощенного каменной плиткой дворика.
— Может, подать вина? — предложила Хуалит, элегантно взмахнув рукой. — Редко, когда хорошие решения принимаются на трезвую голову.
Жесты Хуалит были столь же грациозны, как и всегда, её голос был уверенным и полным теплоты, согревавшей, как глоток сладкого хереса. Но Люсия слишком хорошо знала свою тётю. И та заметно нервничала. Её волнение скрывалось в напряженных уголках её губ, в неестественном наклоне головы. Хуалит была напугана — но боялась она не дона Виктора. Она боялась бледного незнакомца, завернувшегося в складки мантии, как осенний листок. Её пугал Сантанхель.
— Я пришёл не за вином и не за беседами, — сказал дон Виктор, и его голос полоснул, как лезвие ножа.
Хуалит коротко кивнула и снова сжала руку Люсии.
— Покажи им.
Хотела ли она, чтобы Люсия притворилась беспомощной? Чтобы она сыграла нужную роль? Это было бы несложно. Дон Виктор и так готов был отослать Люсию прочь и обвинить её во лжи. Он разгневается на Хуалит из-за потраченного впустую времени, но та, без сомнения, найдёт способ его утешить.
Или же Хуалит говорила всерьёз? Люсия не могла не вспомнить тот оценивающий взгляд, которым её смерила тётушка, когда они расстались в прошлый раз. Почему дон Виктор поджидал её здесь? Откуда он узнал об их родстве, если не от самой Хуалит? Расчётливость вряд ли была чужда женщине, ведущей двойную жизнь, и Люсия гадала, оглядываясь вокруг, не были ли эти театральные подмостки творением рук её тёти?
Что ж, если Хуалит и научила Люсию чему-то, так это тому, что могущественные друзья были на вес золота. Она могла посмеиваться над тем, как Витория Ольмеда пыталась заманить Люсию под свою крышу, но она не могла насмехаться над собственным покровителем. Его слуги были одеты богаче, чем сам дон Мариус. Люсия могла сгореть, как свечка. А могла наконец-то расправить крылья, сотканные из бархата и жемчугов.
Люсия отступила на шаг, тем самым заставив Хуалит разжать хватку. Она прикрыла ладонью рот, спрятав за ней губы, и наклонилась к виноградной лозе, словно для того, чтобы нашептать ей последние сплетни. Это была первая мелодия, которую она спела, первое чудо, которому её научила Хуалит. «Quien no risica, no rosica», — прошептала она слова из письма, написанного рукой изгнанника. Она вырастит для дона Виктора прекраснейший виноград, и он возьмёт её к себе в услужение. Может, она будет работать на кухне, а может, её научат, как быть горничной. Она набьёт карманы золотыми монетами, и купит себе второе платье, и заплатит за молитвы, которые вызволят души её родителей из чистилища.
Лоза развернулась, словно ей не терпелось услышать что-нибудь ещё про это светлое будущее, и зелёная ветвь пробилась между мёртвых серых стеблей, извиваясь и цепляясь за них; из её листьев на свет вырвалась гроздь твердых зелёных виноградин, и их кожица сперва покрылась румянцем, а потом заалела, как гранаты, готовая лопнуть у кого-нибудь между зубами. Люсия осмелилась взглянуть на Хуалит, которая стояла, скрестив на груди руки и обнимая ладонями локти, затем на де Паредеса, который вытянулся вперёд со слегка приоткрытым ртом, и наконец, на болезненно бледного Сантанхеля. Ни капли интереса не было в его глазах, похожих на опалы — не то зелёных, не то серых, не то золотых. И снова она почувствовала себя так, словно готова была улететь.
Побеги понеслись всё дальше, окутывая колонну, расползаясь по каменному полу, как живой ковёр из вьющихся ростков и бархатной листвы. Листва взрывалась гроздями винограда, забираясь в фонтан и заполняя его до предела. Она ползла по стенам, взбирались на крышу. Хуалит отшатнулась. Де Паредес оступился, когда побеги добрались до его обуви и переплелись вокруг его лодыжек.
Люсия заткнула себе рот рукой, заглушив собственную песню. Всего пара нот, совсем ничего, крохотное чудо, обрывок мотива, который помогал душистым травам расти в горшке даже зимой, который она как-то раз безрассудно спела увядшей розе в Прадо, просто чтобы порадовать глаз, которым она однажды свила на пустом месте венок из ароматного жасмина, когда дочь Агеды плакала в день своей свадьбы из-за того, что ей нечем было украсить волосы. Это была сущая толика магии, незначительная, почти незаметная.
Так что случилось? Почему они теперь стояли посреди зарослей винограда и едва могли разглядеть небеса, в то время, как стебли над ними скрипели, а вода в фонтане билась об виноград, целиком заполнивший собой огромную чашу, и переливалась через край прямо на плитку? Почему эхо этой едва слышной мелодии отдавалось у неё в лёгких, словно её напеву не терпелось быть снова спетым, да погромче, словно он хотел расти и расти, пока не сломает ей рёбра и не вырвется наружу?
Глаза Виктора не Паредеса горели, его щёки пылали. Он походил на человека, наткнувшегося на комнату, полную сокровищ, и не знающего, за что схватиться в первую очередь. Люсия чувствовала на себе взгляд Сантанхеля, который наблюдал за ней из тени, но боялась снова на него посмотреть.
Дон Виктор протянул руку и сорвал одну виноградину с выросшей прямо возле его головы грозди. Он закинул её в рот, закрыл глаза и принялся жевать, потом проглотил. Какое-то время единственными звуками вокруг них была симфония его челюстей, языка и глотки, не до конца заглушаемая шелестом листьев.
Когда он снова открыл глаза, в них всё ещё была жадность, но уже не было такой необузданности. Он расправил на плечах свой плащ и надел шляпу — воплощение мужчины, который решил, что будет делать и как именно.
— Твоей хозяйке придёт для тебя приглашение, и ты его примешь, — сказал он Люсии. Он жестом указал Сантанхелю, чтобы тот следовал за ним, и прошёл мимо них к двери, расплющивая виноград под подошвами своих чёрных кожаных ботинок. — Подумай, что с ней нужно сделать, чтобы она выглядела достойно, — бросил он Хуалит уже на выходе.
Сантанхель шёл за ним по пятам, как тень, его мантия плотно обнимала его узкие плечи. Люсия не понимала, почему за миг до того, как он поднял капюшон и спрятал от неё свои странные переливающиеся глаза, она заметила в его взгляде жалость.
Любительские переводы публикуются исключительно в ознакомительных целях, авторские права принадлежат авторам и агентствам. При поступлении жалоб от заинтересованных лиц перевод может быть удален.