ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Той ночью, свернувшись на полу, Люсия не решалась погасить свечу, хоть и знала, что другой не получит ещё неделю. Она слушала, как шуршали в своих норках мыши, и думала о том, как быстро закончилась то время, когда она могла притворяться птицей, пусть даже и с подрезанными крыльями. Крысой ей было суждено жить или репой, всё одно — таким, как она, нельзя было привлекать к себе внимание.
Она так и не заснула в ту ночь. Вместо этого она собрала корзину: остатки сырной головки, красные, посыпанные специями ломтики вяленого мяса, с которыми она когда-то помогла Агеде, и которые уже долгие месяцы висели над её матрасом. Сушёные финики, горбушку чёрствого хлеба, запасную простынь и пару монет, которые ей удалось заработать. Больше у неё ничего не было. Она надеялась, что Хуалит смогла что-то выручить с продажи той жемчужины.
У неё не было ни тёплого плаща, ни прочных ботинок; ей придётся обойтись без них. Может, ей стоило радоваться тому, что она могла путешествовать налегке, но вместо этого она испытывала лишь злость от того, как мало веса у неё было в этом мире, как легко порыв ветра мог подхватить её и развеять по воздуху, точно пыль, сметённую с крыльца.
Она слишком поздно догадалась, кем был мужчина с красной бородой — не скучающим дворянином, а шпионом. Он пойдёт прямиком к инквизиторам. Скорее всего, они и прислали его, чтобы он раскрыл демоническую природу происходящего в Каса Ордоньо. Ей швырнут в темницу, как Лукрецию де Леон, только вот у неё не было богатых друзей, которые могли бы за неё поручиться. Её будут пытать и высекут плетьми, а затем сожгут, как еретичку или ведьму, одержимую демонами. Хуалит ведь предупреждала её: церковь оставляла лишь за собой право на чудеса, и их положено было творить святым, а не служанкам с туманной родословной. Она не могла винить в содеянном ни упрямство матери, ни безумие отца, ни предков, затерянных где-то в дебрях её фамильного древа. Может, в ней и впрямь жил демон. Тот, который жаждал мягких перин, деликатесов и аплодисментов.
Она хотела отправиться в путь до рассвета, но боялась в одиночку бродить по улицам в темноте, и к тому же было важно, чтобы это не выглядело, как побег. Поэтому она выждала время.
На рассвете она накинула на плечи шаль и отправилась в путь, помахивая корзинкой в руке, как будто бы шла на рынок. Затем она повернула в сторону Сан Хинес. Наверное, ей не повредило бы сходить на исповедь или хотя бы на утреннюю службу, но она боялась потерять драгоценное время. И чем бы это ей помогло?
Прадеда её матери выволокли из дома в Севилье и предложили креститься или умереть; он видел, как жгли Талмуд и мочились на пепел, как из соседских домов выносили серебро и шелка. Один раз отец Люсии привёл её в район Мадрида, в котором она не бывала прежде. Он указал на шесть окон, рядком посверкивающих под одной из крыш. «Осторожно», — сказал он, и глаза его горели от воодушевления, — «не смотри слишком пристально. Но когда-то здесь была синагога. Ты должна знать такие вещи. Ты должна научиться видеть то, что спрятано от посторонних глаз».
Ей это тогда показалось бессмыслицей. После смерти матери её отец во всём видел тайные знаки и секретные послания. Когда Люсия попросила Хуалит объяснить, о чём он говорил, та впала в ярость и залепила Афонсо пощёчину, проклиная его имя. Но при этом именно Хуалит научила Люсию этим бесценным, опасным словами, этим обрывкам иврита, испанского, греческого и тюркского, прибывавшим в письмах из-за моря.
— В чём тут разница? — спросила как-то Люсия, когда была ещё ребёнком. — Папа учит меня ивриту. Ты… этим стишкам. И то, и другое — секрет.
— Иврит твоего отца такой же дырявый, как его память. Только твоя мать знала, что говорит. А разница в том, дорогуша, что мои секреты тебе пригодятся, — она с усмешкой взмахнула рукой над вазой с поникшими ирисами, стоявшей на обеденном столе. — Ken no rizika, no rozika.
Простая поговорка, пара слов, сказанных в рифму. Но свёрнутые лепестки ириса наполнились цветом и раскрылись, словно по ним прошлись утюгом, гладкие, как будто только что расцвели, свежие и ярко-фиолетовые.
— Теперь ты, Люсия.
Слова щекотали ей язык ещё до того, как она их произнесла, словно нетерпеливо ждали разрешения сорваться с её губ.
Кто не улыбается, тот не распускается. Слова вырвались наружу в форме песни, и из стебельков выстрелили новые бутоны, распуская лепестки и жадно раскрывая свои жёлтые рты, точно хор, готовый вторить её напеву.
Хуалит схватила её за подбородок, и в её глазах было изумление, за которым притаился страх.
— Откуда ты взяла эту мелодию? — она резко потребовала ответа.
Люсии было нечего ей сказать.
— Берегись, дорогуша, — проговорила Хуалит. — Тебе нужно быть с этим очень осторожной.
Люсия не хотела идти с повинной головой к Хуалит, не хотела признаваться, что совершила глупость, и боялась принести беду к её порогу. Но у Люсии не было ни отца, ни мужа, чтобы попросить у них защиты, а без чьей-либо помощи она вряд ли смогла бы покинуть Мадрид. Ей хотелось посмеяться над тем, как легко она отмела в сторону опасения Хуалит. Неужели ей действительно казалось, что опасность делает жизнь интереснее? Знала ли она тогда, что такое настоящий страх? Она попробовала острое блюдо, и решила, что любит специи. А теперь ей приходилось жевать горстями горошины чёрного перца.
Она ждала, что в любую секунду увидит мужчину с красной бородой или одного из инквизиторов, священника или солдата в чёрном, с белым крестом на груди. Может, соберётся толпа. Может, она умрёт, как её прапрадед, только у неё с собой не было Талмуда, который они могли бы растоптать. Может, она даже не доживёт до суда; может, её просто забьют до смерти.
Но могла ли она корить себя за то, что страх в ней переплетался с предвкушением? Что она находила удовольствие в том, что повторяла про себя, смакуя слова: «Я в последний раз выхожу на Калле де Дос Сантос. Я в последний раз иду по улице, которая ведёт к дому моей тётушки. Я отправлюсь в Памплону. Я увижу что-то новое. Меня спасёт смекалка и находчивость». В последние годы жизни её отца, когда его разум скатывался вниз, будто оползень, его истории становились все печальнее и безнадёжнее. Но до этого он рассказывал сказки про храбрых девушек, способных перехитрить самого короля, и про сирот, сумевших заманить джинна в ловушку. Она крепко держалась за эти воспоминания. Именно они помогут ей пережить невзгоды, а не тот страх, что гнал её по мостовой.
Тётушка открыла дверь после первого же стука и втащила её в дом. Её тёмные глаза были распахнуты так широко, что их белки почти что светились.
— Молчи и делай, что велят, — прошептала Хуалит, вцепившись в руку Люсии. — Ты нас обеих подставила, дорогуша.
Из внутреннего дворика раздавались мужские голоса и тяжелый стук сапогов.
«Я могла бы остаться на службу в Сан Хинес. Мне ни к чему было так спешить», — подумала Люсия, и пелена страха в её мыслях заволокла все сказки и все басни. — «Они уже здесь».
Любительские переводы публикуются исключительно в ознакомительных целях, авторские права принадлежат авторам и агентствам. При поступлении жалоб от заинтересованных лиц перевод может быть удален.