Продолжение записок штаб-лекаря Азовского полка Александра Александровича Генрици
После 16-го мая 1854 года, рекогносцировки делались строже; турки, убедившись, что отряду Липранди (Павел Петрович) больше вреда наносить не могут, а тем более не в состоянии прорваться и разъединить его части, ни попользоваться нашими обозами (следовавшими всегда впереди отряда) к 30-му мая бросили Малую Валахию.
1-го числа июня и отряд Липранди выступил из Слатина, направившись к Плоешти. В самом городе и его окрестностях расположились два пехотных полка 12-й пехотной дивизии и гусарская бригада 5-й легкой кавалерийской дивизии, для "наблюдения за ущельями и проходными местами из Трансильвании", откуда австрийские войска угрожали зайти нам в тыл.
Хотя мы и застали в Плоешти открытым госпиталь, но он до того был переполнен больными, что велено было "открыть для прибывших и проходящих войск лазарет при одном из пехотных полков, именно, при Азовском".
Город не скупился отводить лучшие свои здания под лазареты, но все они не были приспособлены для больничного учреждения.
Большая их часть состояла из небольших проходных комната с большим числом окон, не имевших штор; через это больные лишались необходимого покоя, потому что медицинский персонал и прислуга, из-за каждого больного, должны были проходить анфиладу комнат, вследствие чего были постоянные беготня и гам.
Однообразие лазаретной пищи, совершенно вредно отзывавшееся на больных, вызывало медиков на ходатайства о замене "неположенных" порций более целесообразными для них, которые при том, обходились бы дешевле "положенных".
Дешевизна на рынках молока, брынзы и кашкавала, баклажан, помидоров, турецкого лука, чеснока, репчатого лука, хрена, фасоля и гороха, а позже огурцов и арбузов, как равно крайне низкая цена на фрукты, ягоды и виноград, - допускали всякую возможность давать полезную и вместе лакомую пищу больным, не выходя из стоимости лазаретных порций.
Главное препятствие в "улучшении пищи" было всегда со стороны офицеров, заведовавших лазаретами, выводивших на каждую "неположенную" по табели порцию больше денег, хотя бы в действительности она стоила гораздо менее "положенной".
При таком положении дел, нельзя было даже назначать ни супа, ни салата из виноградного листа, почти даром отпускаемого на рынках, на прибавку к покупаемым другим предметам. Кончалась же такая процедура обыкновенно "борьбой медика с полковым штабом за излишний расход", в котором он был неповинен и который зависел всегда от лазаретного офицера, проставлявшего все цены по собственному произволу, а этот произвол был тем больше, чем больший чин носил офицер.
Вследствие этого, некоторые штаб-лекаря усиленно хлопотали "об упразднении лазаретных офицеров", - и действительно, где ставили хозяином или экономом надзирателя из честных унтер-офицеров и подчиняли последнего штаб-лекарю, там разнообразие в пище становилось возможным, стоимость лазарета баснословно удешевлялась, и, конечно, лечение шло успешнее.
Во второй половине июля 1854 года мы выступили из Плоешти на Фокшаны. Здесь один только полк 12-й пехотной дивизии оставался несколько долее, прочие же направились к пределам империи. В конце августа (в 20-х числах) Мало-Валахский отряд, несколько уменьшенный в составе, перешел Прут и вступил обратно в пределы России, расположась преимущественно в колониях и деревнях Аккерманского и частью Бендерского уездов Бессарабской области.
Хотя стараниями отрядного доктора Протопопова и благодаря распоряжениям генерала Липранди, назначение медика в армии и нравственное положение его в этом отряде было многим лучше, чем в других войсках, но все же, в общей сложности, случалось так, что лучшие медики, горячо относившиеся к быту солдат, не были терпимы, и, при случае, были преследуемы штабами.
Если они формально заявляли "о недостаточности или худых качествах продовольствия", то им нАслово не верили, а, по тогдашним порядкам, назначалась следственная комиссия из офицеров, которых прямым и личным интересом было выставить медика неправым, притязательным, беспокойным, либо обвинить его "в личностях"; если же и это не помогало, то старались заподозрить его в желании получить "подачку".
Таким образом, вся служба медика слагалась из ряда мелких преследований, помрачающих его честь и отравляющих жизнь. К тому же, в армии было обыкновение за благосостояние войск воздавать благодарность лишь военным начальникам. Медик имел право на память о нем только тогда, когда искали виновного в допущении болезненности и смертности.
Близость аккерманского, а также бендерского и тираспольского госпиталей позволяла медикам сдавать туда больных, при переполнении лазаретов; но правду сказать, больные не столько сдавались туда по необходимости, сколько по общему желанию медиков "избежать неприятностей и преследований от своих штабов" за требование самого необходимого для содержания лазаретов и пользование больных.
Общее изречение полевых медиков тогда было: "Меньше держишь больных, меньше наживаешь вражды и преследований". С одинаковым ужасом начальствующие военные относились к смертности в лазарете, к расходу на больных, к заботам о предупреждении болезней правильным содержанием здоровых людей, как и к встрече с ненавистным им медицинским персоналом, - и эти противоречия тем более выдавались, чем положение войск ближе подходило к мирному.
Умение держать медика в "черном теле", "пришибить" его вовремя, чтоб не смел пикнуть, когда его не спрашивают, и чтобы говорил то, что нужно, а не то, о чем не спрашивают, а затем ловко спровадить непокорного "к Макару", - это были слова того катехизиса, которым большею частью руководствовались ближайшие начальства в отношениях своих к подчинённому им медику.
В пехоте командиры редко верили в действительность медицины и гигиены для солдат, хотя сами не отказывались лечиться в случае болезни и требовали от своего медика весьма заботливого и нежного ухода за собой.
Один навязывал медику лечение солдат водой, другой воздухом, диетой и молитвами; третий постоянным движением; четвертый заставлял лечить гомеопатией, но все в размерах, не терпящих денежного на больных расхода.
При таком давлении со стороны бесконтрольных ближайших начальств, медиков все становилось меньше и меньше, а с тем вместе зависимость их от тех же начальств становилась все больше и больше. "Один в поле не воин", поневоле, поддавшись влиянию сильной опеки, - свихнешься, а раз свихнулся, так на ноги больше не встанешь!
После такой картины, поневоле спросишь: почему же остальные медики оставались в действующих войсках? Ответ на это короткий и ясный: потому что некуда было деваться.
Старики, дослуживавшие до пенсии, боялись потерять ее и потому не переходили в госпитали, чтобы не сделаться там ответственными за те злоупотребления, которых медики там уничтожить не могли, не выходя из подчиненности от комиссариата, считавшего тогда "наживу делом подобающим".
Молодые же, большей частью из числа казеннокоштных студентов, должны были отслуживать свои обязательные сроки "за воспитание", да к тому же в военное время "отставки немыслимы", а госпиталей они боялись пуще всего.
Наконец, были в числе их и такие, которые смело встречались с неурядицей, исподволь отвоевывая себе права, открыто, но всегда спокойно критикуя всякое зло и настойчиво и холодно требуя должного.
Только такие упрочивались в войсках, и если не были общелюбимы, то всеми признавались дельными.
Честь и слава тому медику, который умел переносить первый натиск преследований, - затем вся борьба утихала, штабы старались не раздражать такого медика, как они называли, "кремня", и выполняли законные его требования "ради мира".
Между тем, военные события свершались, быстро сменяя друг друга, и с каждым днем принимая более и более мрачный характер.
Мы скоро узнали "о высадке союзников у Евпатории"; затем об Альминском деле и обложении неприятелем Севастополя. Все мы были вполне убеждены, что нас туда непременно потребуют, и не обманулись в ожиданиях: в 20-х числах сентября нам объявили выступление. Мы выступили сами не ведая куда, и только, не помню, на каком переходе нам объявлен был маршрут "на Одессу, Херсон и Перекоп, к Севастополю".
Наши эшелоны двигались форсированным маршем, свершая один переход пешком, а другой на подводах. Все зависело от количества и выносливости поставляемых подвод: в иной день войсках нашим удавалось делать и по 80-ти верст. Нельзя не отдать справедливости колонистам, которые делали поставку подвод "сверх наряда", и многие подводчики, проехав свои районы, успевали за ночь выкармливать лошадей, а на утро предлагали услуги свои добровольно, на известное число верст.
Таким образом, число подвод всегда превышало требуемое по наряду. Одного только не любили колонисты: чрезмерной клади. Они ни за что не соглашались класть на лошадь более, нежели сколько она может протащить на-рысях.
В Одессе мы имели дневку. Все внимание жителей этого города до того поглощалось тогда событиями у Севастополя, что они неохотно рассказывали про выдержанную ими бомбардировку в Страстную субботу (10-го апреля) и считали ее "мелочью", не стоящей внимания в сравнении с тем, что готовилось у Севастополя.
В этой дневке сослуживцы почтили "прощальным обедом" отрядного и вместе дивизионного доктора Протопопова, переведённого главным доктором в одесский, а впоследствии, тем же званием, в симферопольский военный госпиталь.
Присутствие на этом обеде генерала Липранди служило ясным доказательством, во что он ставил постоянную борьбу, которую медики вели с частями его бывшего отряда "за благоденствие солдат". После различных тостов, он спросил Протопопова: "кого он считает достойным после себя занять должность дивизионного доктора?".
Протопопов ответил, что "он считает двух равно достойными по познаниям, опытности и "честному" направлению; но что один из них донельзя неуступчив, вспыльчив и хмурится даже и тогда, когда сам бывает весел; другой же, не в пример уживчив, приятный собеседник и вполне хороший товарищ".
- А назовите нам "сердитого", я "добреньких" боюсь,- возразил Липранди, и нежданно-негаданно поднял бокал "за здоровье неуживчивого".
На следующий день мы выступили из Одессы. Идя берегом залива, видели мы неподвижно стоявшие, вне одесского рейда, неприятельские пароходы; они походили "на часовых", разбросанных в одиночку и близко к берегу, которым мы следовали в Херсон.
Не доходя до деревни Дофиновки, мы заметили, как один из них, стоявший впереди нас, спустил лодку, с которой делали промеры по направлению к берегу. Смеялись мы этой работе и забыли о ней, как, пройдя еще несколько верст и спускаясь в глубокую балку, впадающую в залив, завидели, что тот же пароход спешил на место сделанного с лодки промера, стал бортом к нам и на одном уровне с проходимой нами балкой.
Когда уже последний эшелон Азовского пехотного полка стал взбираться на противоположный гребень балки, а за ним стал спускаться лазаретный обоз, то раздались по нем два выстрела, почему часть обоза с аптекой остановилась; но я тотчас приказал остальному обозу проезжать балку на-рысях и в одиночку. Последними пронеслись троечная и одноконная аптеки и уже стали взбираться на гребень противоположная берега балки, когда раздались еще два запоздавших выстрела.
Пароход, точно "пристыженный", снялся и отошел на прежнее место. Вероятно, неприятель, не зная наших порядков, лазаретный обоз принял за артиллерийский парк и оттого так настойчиво преследовал его.
Переправившись, из Херсона в Алешки, водой, нам пришлось несколько верст проходить плавнями, что крайне худо отразилось на солдатской обуви и, напротив, оказало пользу обозам, потому что, во многих фурах, колеса от засухи значительно рассохлись.
Ближе к Перекопу эшелоны немало терпели от плохой воды. Казенных и офицерских лошадей едва-едва успевали выкармливать на ночлегах, - до того ночлеги были коротки, и, несмотря на все это, падежа между ними не оказывалось.