Продолжение записок штаб-лекаря Азовского пехотного полка Александра Александровича Генрици
В исходе сентября 1854 года, главные силы прежнего Мало-Валахского отряда, т. е. 12-я пехотная дивизия с соименною бригадою артиллерии и батальоном греческих волонтеров, еще со свежими воспоминаниями о калафатских экспедициях, усиленными маршами прибыли из Бессарабии в Крым.
Азовский полк первым перешел через Перекоп, 28-го сентября, имея при себе трех медиков, трех фельдшеров, полный штат лазаретной прислуги и лазаретный обоз, состоявший из 8-ми полуфурок полковой аптеки, везомой тройкой на двухколесном, тряском ящике и, так называемой, вьючной аптечки на бидке (двуколке) в одну лошадь.
Первые переходы от Перекопа степями, - оголенными, унылыми, лишенными воды и всякой растительности, - были утомительны. С трудом добывалась невкусная и солоноватая вода из глубоких колодцев. Почва, состоящая преимущественно из раковистого известняка, скудно и не везде прикрытая слоем чернозема, при движении эшелонов, издавала удушливую и дикую пыль, которая, при засухе и совершенному отсутствию росы, не уменьшалась ни вечером, ни ночью.
Все это, при недостатке атмосферного электричества, стесняло дыхание.
Далее, и только местами, по близости соляных озер, вид солончаковых, бурых степей, скудно покрытых полынью и соляниками, несколько успокаивал глаз, а единственное встречаемое животное - верблюд и изредка показывавшиеся на горизонте курганы говорили "о жизни настоящей, бесцветной", и напоминали "жизнь прошедшую", бурно протекавшую жизнь народов в этих местах.
Такими пустынями прошли мы более 110-ти верст (до Сарабуза), когда впервые, в стороне от дороги, завидели православную церковь и затем пришлось вскоре несколько раз перейти вброд через прихотливо изгибающейся Салгир.
Роскошные сады по его течению; разнообразная и оживленная растительностью и стадами - местность; обилие проточной воды; деревни и усадьбы, встречавшиеся по пути, и еще, того более, показавшийся на горизонте Чатырдаг, скоро прогнали у нас думы, навеянные безотрадною природою перекопских степей.
Ни 2-го числа октября в Симферополе, ни 3-го числа в Бахчисарае, мы не дневали, а из последнего, в окрестности Севастополя, повел наши эшелоны генерального штаба полковник Герсеванов (Николай Борисович).
Живописная, гористая местность, великолепные сады и богатые пажити, неожиданно открывающиеся пейзажи, крайне переменчивое местоположение и при том обилие проточной и ключевой воды, все это, - самый трудный переход по горам, долинам и ущельям делало вместе самым приятным и завлекательным.
Увлеченный незнакомыми видами и вообще богатством и разнообразием природы, солдат легко преодолевал усталость, так что, несмотря на физические препятствия, переход был свершен и весело и скоро.
Следуя ущельями, мы вошли в низменную, плоскую котловину, со всех сторон окруженную равномерно высокими скалами, образующими два довольно правильных, сплошных полукруга, с двумя выходами в противоположные друг другу ущелья.
Это место было уже так близко к Чоргуну и к неприятельским позициям, что слышны были отдельные выстрелы, - и нам велено было здесь расположиться ночлегом. День был жаркий, но, вступив в 4-м часу пополудни в границы котловины, мы почувствовали сырой, охватывающий и пронзительный холод.
Не понимая стратегических соображений, я убедительно просил командира полка не останавливаться в этой котловине, по крайней мере, не располагать полк на низменной площади ее, но дозволить частям подняться на крайние покатости, примерно на 1/8 часть высоты скал, окаймляющих котловину, и, шутя, назвал все это мрачное затишье "холерною луговиною".
Когда моя просьба найдена была "не удобоисполнимою", то я и сам боялся, чтобы мои представления не показались "смешными", тем более что в то время не слышно было о холере.
Забыв свои опасения, и я, по примеру многих, разбил шинель на палках и, прикрыв вход зонтиком, приготовил себе помещение для ночлега на том же бивуаке, как около 8-ми часов вечера принесли в лазаретный обоз заболевшего альгидною холерою, а в следующее полчаса еще таких же 5 человек.
В течение часа двое уже умерли, а четверо стали поправляться.
Это происшествие сильно повлияло на убеждение командира, приказавшего "всем частям полка сняться с площади и, не выходя из пределов котловины, расположиться на скатах и выступах скал, ниже самых вершин", и холерных случаев более уже не было.
На следующий день, с рассветом, Азовский полк вступил в Чоргун; к ночи прибыл и Днепровский пехотный полк с артиллерией, так что вся бригада генерала Семякина (Константин Романович), 5-го октября, заняла Чоргунские дефиле, расположившись на косогорах, примыкавших к горам меловой формации.
Таким образом, мы очутились в тылу неприятельской позиции, в 6-ти верстах от Балаклавы и в 4-х от передовых укреплений Севастополя.
В самой деревне отобрано были по одному небольшому домику под лазарет каждого полка; на дворах и незанятых площадках деревни ставились солдатские палатки, в которых с пользою помещались больные, при продолжавшейся тогда еще теплой погоде; при наступлении более холодных ночей, больничные палатки сдваивались циновками, которых, запасом в обозе, дорожил каждый штаб-лекарь.
5-го октября неприятель бомбардировал Севастополь и Корабельную слободку, с моря и суши.
6-го числа октября генерал-майор Семякин, забрав Днепровский и Азовский полки, без артиллерии, сделал усиленную рекогносцировку и вместе наступательное движение на окрестности Балаклавы.
Смелым вторжением в неприятельские позиции, он заставил неприятеля стрелять по растянутым нашим эшелонам, и таким образом открыл места скрывавшихся за гребнями гор неприятельских батарей.
В 7-м часу утра, оба полка, из Чоргунских дефиле спустившись в долину Черной речки, разошлись: Днепровский полк в полном составе и со своим лазаретным обозом повернул влево от нас, и направился обходною дорогою на деревню Комары; Азовский двинулся прямо на каменный мост, на реке Черной.
Шагах в 20-ти от хвоста колонны тянулся обоз из 8-ми лазаретных полуфурок, а впереди их следовал пустой пушечный лафет, запряженный четвёркой, цугом. Этот-то лафет всего сильнее "меня беспокоил", тем более что "мне велено было ехать во главе этого обоза, не отставая ни на аршин от последнего ряда колонны".
По инструкции, данной мне генералом Семякиным, "морда моей лошади должна была упираться в ранец последнего солдата", следовавшего в колонне. По его объяснению, "этого порядка надобно было строго держаться для того, чтобы, при частых и неожиданных поворотах полка на холмистой и неизвестной еще нам местности, обозу не отстать и не затеряться".
Кроме меня, при этом обозе был батальонный лекарь Арефьев, два фельдшера, 4 цирюльника 2-го комплекта, а в качестве носильщиков музыкантская команда и несколько верховых казаков.
Рядом со мною шел полковой священник Борщ, мой неотступный товарищ во всех военных экспедициях, а за ним его дьячок.
Перейдя мост и затем ущелье, полк недолго держался Балаклавский дороги, а наткнувшись, с левой стороны, на оконечность горы, мыском против нас выдававшейся, и, вероятно, забыв про свой обоз, повернул с дороги вправо и потянулся длинною колонною по косогору, до того крутому, что приходилось полуфурки с одной стороны подпирать людьми, а лошадей вести под уздцы.
Несмотря на все усилия "следовать, согласно приказанию, непосредственно за полком", обоз от него отстал сажень на 15, и в это время раздались пушечные выстрелы впереди, с противоположной горы, отделенной от нас глубоким оврагом.
Вслед за тем, более дальние выстрелы, пущенные в нас сзади, не позволяли нам сомневаться в том, что "мы попали в перекрестный огонь", и что на мыске, от которого мы повернули вправо, была батарея, которая нас "нарочно пропустила без выстрела", заметив, что "полк сам направился на местность, сильно обстреливаемую".
Попадали в нас только с передней батареи, а с задней снаряды "переносило", и они шлепались в скалу, обдавая обоз мелким щебнем и пылью.
Не прибавляя шагу, полк, тем же косогором, все более и более забирая вправо, прошел мимо передней батареи, и за скалой расположился бивуаком, а с наступлением ночи постоянно менял место, оставляя, везде после себя, пылающие костры, и часу к десятому обратно направился на Чоргунскую позицию, но не прежнею дорогою.
Совсем другой участи подвергся лазаретный обоз, имея впереди себя лафет, по всем вероятиям, он был принят за артиллерийский парк, а потому и выстрелы по нем, из обеих батарей, не умолкали более 5 минут.
Так как не было никакой возможности "следовать далее за полком", по крутизнам и без следов всякой дороги, а назад возвращаться, прежним путем, значило отдать весь обоз на самовернейшее расстреляние задней батареей, мимо которой ему пришлось бы возвращаться, то, присмотревшись "какими местами удобнее проводить его" и убедясь в том, что снаряды с задней батареи уже зарывались позади нас, я приказал обозу "медленно следовать впереди", выбирал более удобные и покатые места, исподволь спускаться к самому подножию передней батареи.
Как только полуфурки, подпираемые людьми, стали спускаться в овраг, так обе батареи мгновенно замолкли, вероятно, понимая, что и без выстрелов мы "попадем в силки", или потому, что неудобно было направлять выстрелы круто вниз.
Тогда я послал 20 человек носильщиков и фельдшера искать раненых.
Обоз же, выстроившись в овраге и имея над собою переднюю батарею, повернул круто назад, и тем же широким оврагом проследовал почти до задней, и вблизи ее, прикрываясь холмом, повернулся "лицом к ущелью", ведущему на каменный мост, и в этом направлении тронулся с места.
Лишь только первые две полуфурки показались из-за холма на равнине, отделявшей их от ущелья, как обе батареи опять открыли по нас огонь.
Но видя ясно, что снаряды, еще не хорошо прицеленные, попадали впереди полуфурок, в самые гребни ущелья, я поочередно пускал во весь опор по две, и по три полуфурки, вслед за выстрелами.
Во всю эту переправу обоза с лафетом до ущелья, одним ядром раздробило заднее колесо в одной пустой полуфурке, и опрокинуло ее вместе с фурштатом при самом въезде в ущелье. Подпирая несколькими парами носилок, удалось ее втащить в ущелье, откуда, после скорой починки, отослали ее в Чоргун.
Пройдя ущелье, обоз, не переходя каменного моста, расположился на левом, неприятельском берегу Черной (по левую сторону моста), собственно по той причине, что с наступлением вечера надо было ожидать возвращения Азовского полка прежнею дорогою.
Все это в рассказе долго, но на деле весь манёвр отступления продолжался не более 25-ти минут.
Оставив обоз у моста, отправились мы со священником Борщом на место бывшей перестрелки кратчайшим путем. Ни в нас, ни в носильщиков неприятель не стрелял. Мы нашли трех - убитыми, 4-го с оторванною рукою, в верхней трети среднего плеча, а 5-го сильно контуженым в левое плечо, - в грудь.
Священник Борщ велел носильщикам "углубить найденную вблизи яму" и, отпев убитых, похоронил их с молитвами, что произвело хорошее впечатление на присутствовавших, а в удивленном неприятеле (здесь французах) возбудило восторг.
Контуженого понесли к мосту, а раненый, по наложению турникета (здесь жгута), пришел сам, поддерживаемый мною под турникет. По причине раздробления остатка кости, ему сделано было вылущение плеча и наложена сдерживающая повязка.
Кто был на войне, тот усвоит много общего с теми, с кем делит горе и радость, и всегда живо помнит, самые мелкие и, по-видимому, незначительные подробности "полевой жизни".
Так и я не могу не рассказать следующего. Чтобы не держать на солнце и доставить больше покоя, я перевел обоих страдальцев, с места операции под своды моста, сам же остался, лежа неподалеку и выше кровавого пятна, оставшегося после операции.
К закату солнца наши солдаты стали появляться у моста, как они говорили, за водою. Один из них предостерег меня от находившейся вблизи меня змеи, говоря: - Ваше благородие, видно нам быть обманутыми, - посторонитесь, к вам "подъезжает змея".
Действительно, змея подползала с берега речки, но только не ко мне, а к кровавому пятну; ныряла в него носом, и кончила тем, что легла кругом его, колесом, приподняв высоко голову.
- Глядь, - сказал цирюльник, Степан Курта, - она защищает солдатскую кровь, - вишь, сычит как и не подпускает никого. Змея была, однако, изорвана штыками.
В 10 часов вечера нам дали знать казаки, что "генерал Семякин с полком, перейдя в другом месте речку вброд, пошел обратно к Чоргунским позициям"; почему и лазаретный обоз, забрав пациентов, направился туда же.
На другой день, генерал Семякин, расследуя причины, по которым "лазаретный обоз отстал от полка", поневоле должен был оправдать все мои действия, когда я припомнил ему, отданное мне вчера приказание и его "неудобоисполнимость", - в ломаной и опасной местности, по которой полк проходил над пропастью.
Во всяком случае, на меня легло другое обвинение, в том, что, "видя невозможность следовать за полком", я не послал к нему казака с тем, чтобы испросить "дальнейшего приказания или отмены прежнего".
Когда же я объяснил, что "казаки не были в моем распоряжении", и что косогором ни пешему, ни верховому, нельзя было пробраться сквозь сжатую колонну к ее голове, что мне самому, таковые попытки, не удались, то генерал Семякин выхлопотал мне "привилегию иметь при себе 4-х казаков на все время", пока не перестану заведовать передовыми перевязочными пунктами.
Нет худа без добра. Понимая всю важность такого преимущества, и я, со своей стороны, старался об удержании его на все остальное время обороны Севастополя, и, благодаря казакам, я всегда успевал следить за движениями и нуждами войск и, смотря по обстоятельствам, удачно разбивал передовые перевязочные пункты, направляя носильщиков на поле сражения, а раненых на перевязочный пункт теми же казаками.
Как ни маловажными казались действия генерала Семякина, но последствия их были заметны, неприятель разбросал свои силы: канонада по Севастополю значительно уменьшилась и приостанавливалась с большими перерывами.
В то время, кроме Чоргунских дефиле, к району генерала Семякина принадлежала и Байдарская долина, а, помимо 1-й бригады, к его отряду принадлежали: Владимирский полк с 4-мя орудьями, полк улан и две сотни казаков.
8-го октября, в полдень, генерал Семякин одновременно потревожил неприятеля со всех доступных ему сторон: от Байдарской долины, от Чоргуна и Гасфортовой горы. Следствием такой диверсии было то, что неприятель совсем приостановил канонаду по Севастополю, а, устремив свои силы к своему тылу, стал обстреливать наши позиции.
Так как, кроме того, неприятель большими массами напирал на Чоргунские позиции, то наши войска (Чоргунский отряд) выступили из своих дефиле и, спустись в долину Черной, развернулись, но были так удачно расставлены, что выстрелы союзников их не задевали.
Озлобленный неприятель стал посылать к нам ракеты, но их переносило над нами и над Чоргуном, в скалы.
Наконец, не было места назади нас и по сторонам, где бы ракеты не делали опустошений, но в отряд они как-то не попадали, и мы, преодолев первое неприятное впечатление, спокойно следили за полетом каждой ракеты.
К закату солнца, неприятель поскупился терять попусту дорогие снаряды, наш же отряд, пробив зорю с церемонией почти одновременно во всех отдельных своих частях, отошел к Чоргуну и впереди самой деревни расположился ночлегом, выставив густую цепь по реке Черной.
Медики, покончив занятия в лазаретах, расположенных в деревне, присоединились на ночлег к своим войскам, не образуя общего перевозочного пункта, так как трудно было угадать, откуда неприятель поведет свое нападение.