Из записок штаб-лекаря Азовского полка Александра Александровича Генрици
Если бы до переправы нашей (здесь начало военных действий с турками 1853 года) через Прут пришло в голову кому либо из офицеров генерального штаба, или медиков, прочитать нам "лекцию о том, как следует совершать походы в южных странах, чего беречься и чего держаться", - то мы имели бы возможность избежать многих несчастий и лишений. На беду, прежние походы наши в Турцию не оставили нам никаких особых правил.
К тому же в полку (здесь Днепровский пехотный полк) к медикам относились с крайним недоверием, приводя в пример Суворова, не знавшего их и потому везде побеждавшего (действительно, Суворов имел предубеждение к полковым докторам и госпиталям, называя госпитали "преддвериями к погосту" и предлагал лечиться солдатам хреном да квасом с солью).
Военный этикет не позволял медикам что-либо отвечать на подобный пример. Но в целом, обстановка в отряде была, по заслуге полкового доктора Протопопова почти сносна. Наш Мало-Валахский отряд (здесь под командой генерала Павла Петровича Липранди) держал в сильной блокаде 35000 турок в Калафате и не давал им выхода в Малую Валахию.
Турки же, находившиеся в Калафате, пользуясь сочувствуем жителей Малой Валахии, всегда своевременно были извещаемы "о наступательных движениях наших войск" и потому заранее принимали свои меры: или покидали пункты, угрожаемые нашей атакой, или встречали нас совершенно приготовленными.
Вообще же надо пожалеть, что мы на лазутчиков мало обращали внимания и через это много теряли.
Кстати о турецких лазутчиках. Случилось, что на наш аванпост был казаками доставлен "человек в лохмотьях, пробиравшийся из Калафата". Трудно было определить по его наружности, был ли он турок, молдаванин или араб. Последнее было вероятнее, судя по его громадному росту, худобе и цвету кожи.
При первоначальных расспросах заметно было, что он по-русски понимает, но чем более его стали расспрашивать, тем настойчивее он разыгрывал "роль непонимающего", а чтобы не выдать тайны, не стал принимать пищи. Когда он был представлен в Модловиту, начальнику штаба Мало-Валахскаго отряда, князю Васильчикову (Виктор Илларионович), то истощение его дошло до крайности, так что можно было поверить, что "он не имеет сил говорить".
Чтобы дать ему "отойти", поручено было мне уговорить его поесть. Лекарства он охотно принимал, но пищи не брал ни за что; почему и приходилось его пользовать бульоном пополам с вином, из аптечной склянки.
Считая меня допросчиком, он бил себя в грудь и, показывая на небо, клялся, что ничего не ведает. Это составляло совершенную противоположность с французскими дезертирами (которых мы узнали позже, в Крыму), весьма охотно рассказывающим все им известное. Как кажется, настоящие лазутчики у турок подготовляются к своему званию муллами и с религиозным фанатизмом относятся к своему званию.
Генерального штаба полковник Веймарн (Петр Владимирович) прервал сообщение турок по Дунаю, действуя артиллерийским огнем против их флотилии; 25 февраля 1853 года сделана была новая подробная съёмка калафатских укреплений под прикрытием всего нашего отряда, причем неприятельский огонь не прекращался на всем пространстве их укреплений, растянутых более чем на 3 версты.
Во время нашей стоянки в Модловите, солдаты обзавелись множеством собак, провожавших их всюду, даже в ночную цепь. Это, казалось, не мешало общему порядку и потому на такую привычку не обращено было должного внимания и не запрещалось солдату иметь собаку; а между тем, сколько помнится мне, то в одну из зимних экспедиций случилось так, что когда войска пехотного нашего отряда, обступавшего Калафат, были еще более 2-верстном расстоянии от его укреплений, то из интервала между батальонами Украинского егерского полка, проходившего виноградниками, собаки выгнали зайца вперед войск.
Заяц направился прямо в промежуток между двух неприятельских укреплений и увлек за собой громадную стаю солдатских собак.
Турки не могли не знать этой "слабости к собакам" за нашими войсками, и потому как только собаки скрылись от нас за укреплением, то открыт был огонь из многих укреплений, прежде чем наши войска могли быть с них видны. Это обстоятельство, конечно, возбудило общий смех, но вместе и помешало подойти к укреплениям так близко, как нам это удавалось прежде, когда собаки нас не выдавали.
Удачная и скорая переправа наших войск на неприятельский берег Дуная в Браилове, Галаце и у Измаила (10 и 11 марта) вызвала калафатский гарнизон на более решительные действия. 14 марта, турки массой всей своей кавалерии напали на сельцо Поэны, но были наголову разбиты генералом Гастфером (Антон Антонович). Наш Мало-Валахский отряд был для них как "бельмо на глазу". 19 марта генерал Липранди опять произвел наступательное движение на Калафат и тем держал их массы в одном пункте.
С тех пор наши действия ограничивались преследованием турок, появлявшихся на островах и в близких деревнях, за фуражом и дровами. Только 9-го апреля генерал Липранди с кавалерией произвел рекогносцировку неприятельского укреплённого лагеря, выгнал турок из Чепурчени, разбил их и отразил кавалерию, высланную на выручку из Калафата. Раненые в этом сражении отданы были на попечение кавалерийским медикам, и потому сведений об них я не имею.
В кавалерии было своих 5 или 6 хороших медиков и потому нас немало удивило, когда генерал Липранди, в один поздний вечер, приказал тотчас послать одного пехотного медика, именно меня, в местечко Гунии, с тем, чтобы я принялся за лечение одного кавалерийского генерала.
Особая инструкция, данная мне, состояла в том, чтобы "почти умирающего больного уговорить лечиться и всеми силами способствовать его выздоровлению".
В полночь застал я моего пациента в душной избе, у самого потолка, лежащим на кровати, укрепленной на высоких подмостках, так что мне пришлось становиться на высокую скамейку, чтобы осмотреть его.
Оказалось запущенное воспаление легких, производившее и без того немалое стеснение дыхания, а тут воздух спертый и у здорового человека возбуждал тоску и тошноту. Когда я предлагал спустить кровать с подмостков и принимать приготовленное ему лекарство, то ответа не получал. Пациент продолжал молчать, а я печальным тоном, по временам, повторял свои просьбы и советы, но все было тщетно.
Отворилась дверь и вошел старый полковой костоправ; остановившись посередине избы, поправив усы и не сводя глаз с возвышения, он гаркнул: "Здравья желаю, ваше превосходительство!". Ответа и ему не было; лишь минуты через 2, больной протянул дрожащую руку, указывая на костоправа, и шепотом произнес: - Вот мой генерал-штаб-доктор; он, лучше всех наших медиков, знает, что кому нужно; а все медики дрянь, особенно старшие!
Опять последовала пауза, после которой пациент задыхающимся голосом спросил меня, - старший ли я, или младший?
- Я - старший,- ответил я, но, подумав, прибавил: - я только несколько дней еще старший. Такой смиренный ответ, без дальних объяснений, окончательно убедил больного и он позволил мне делать с собой что угодно.
На первых порах пришлось употребить костоправа, поместившего своего пациента под потолком, - на снятие кровати с подмостков. Потом, вследствие ли ухода и лечения, или вследствие крепкого сложения пациента, только он выздоровел и был отправлен в Крайово, для укрепления в силах.
Оказалось, что этот генерал всегда выражал свое убеждение, что "медики морят, а не лечат"; сам же давал советы другим и принимал их только от костоправа.
Когда фельдмаршал князь Варшавский (здесь Иван Федорович Паскевич) принял начальство над тремя действующими корпусами (5 апреля), то вскоре, по изменившимся (как казалось фельдмаршалу) к нам отношениям Австрии, он повелел Мало-Валахскому отраду "оставить Калафат и отодвинуться к Крайову".
В это время в состав нашего отрада входили: вся 12-я пехотная дивизия с соименной бригадой артиллерии, 2-я бригада 5-й конной кавалерийской дивизии, донской № 38-й полк, 4 сотни донского № 42 полка и конно-легкая № 10-й батарея.
Во время непродолжительного пребывания Азовского пехотного полка в Крайове, случилось происшествие, встревожившее нас немало.
К этому полку был причислен батальон греческих волонтеров, которым командовал тогда поручик Стафаки, перешедший в нашу службу из молдавских войск. Кончая свои расчеты по батальону греков со штабом Азовского пехотного полка, он казался всем в очень раздраженном состоянии.
Красивый наружностью, он через одно плечо носил дорожную сумку, на замке, через другое охотничью флягу с водкой, а за поясом пистолет. Смесь военного костюма с принадлежностями бандита, скорая и гордая походка и неровное обхождение немало возбуждали удивления и толков.
В один злополучный день, он зашел к подполковнику К-чу, которому он был непосредственно подчинён по командованию батальоном волонтеров, радовался окончанию расчетов со штабом, сетовал на свое нравственное положение, как молдаванина, перешедшего в русскую службу в то время, как русские оставляют княжества, то опять радовался скорому выступлению из Крайова; затем потянул несколько глотков водки из своей фляги и, отходя от стола, выстрелил себе в рот и замертво опрокинулся на середину комнаты.
Подполковник К-ч сзывал окружающих, просил сбегать за доктором, суетился и помогал как умел, но через несколько времени, видя, что несчастный не подает никаких признаков жизни и что труп стал охладевать, запер комнату, у которой поставил часового, а сам отправился доложить командиру полка (барон Фабиан Миронович Криденер) "о случившемся".
На другой день, я был назначен на вскрытие тела Стафаки. Все должностные дивизионного и полкового штабов высказывались не в пользу К-ча, полагая, что последний раздражал Стафаки строптивостью, либо недостаточным вниманием, а обер-аудитор уже предусматривал статьи, под которые готовился подвести К-ча за все, в чем его предполагали виновным собеседники аудитора, главное же за то, что сам "К-ч ушел со двора, замкнув комнату на замок, чем, будто бы, воспрепятствовал оказанию возможной еще помощи раненому".
В 8 часов пополудни собрался медицинский персонал в квартиру К-ча, которую отпер часовой имевшимся у него ключом.
Не было возможности приступить к делу, так как еще не все члены собрались: комендант сначала просил обождать, что и было сделано, а затем отказался приехать, по служебным занятиям. Между тем, в комнате собралось много любопытных жителей и наших офицеров.
Время уходило, а на следующий день, с рассветом, мне предстоял поход в Текучи; что тут было делать? Получив согласие у многих присутствующих оставаться до конца осмотра и вскрытия тела и подписать "протокол о найденной обстановке и наружном осмотре тела", переписав их имена и фамилии, я приступил к наружному осмотру, диктуя обо всем найденном своему фельдшеру.
Найденные в сумке значительные суммы были публично пересчитаны, записаны и положены на место; частные письма заномерованы, французские, как более понятные, прочитаны, запечатаны и вместе с деньгами уложены в сумку, а последнюю заперли, обвязали и запечатали.
Вся обстановка и положение субъекта подробно описаны, а затем, в отделе о внутреннем осмотре (при вскрытии), показано было, по очевидности, по крайнему моему разумению и по доброй совести, что, при совершенной целости зубов, пуля прошла в верхнюю часть затылка, где и засела; основная кость найдена растрескавшейся в куски, мозговая мякоть разрушенной и перемешанной с осколками разбитой основной кости.
Мякоть мозга издавала запах спирта; в желудке найдено около 3-х ложек не всосавшейся еще спиртной жидкости; фестонное очертание, увеличенной в объёме, селезенки.
При совершенном отсутствии каких либо знаков насилия на теле, следует полагать, что сам Стафаки нанес себе выстрел, просунув дуло оружия глубоко в рот, и выстрелом нанес себе повреждение безусловно смертельное, т. е. такое, при котором всякая медицинская помощь оказалась бы тщетной.
Нельзя думать, чтобы Стафаки был в трезвом состоянии в момент самоубийства; наконец, из содержания недавно полученных им писем, прочитанных при присутствующих, видно, что невеста отказала ему в своей руке в весьма оскорбительных для его чести выражениях, которые могли довести его до полного отчаяния.
Формальное судебно-медицинское свидетельство, как равно суммы и вещи Стафаки, я представил в штаб Азовского пехотного полка, копию со свидетельства отрядному доктору; сам же в следующее утро отправился с полком на Текучи.
Это свидетельство, при всей своей правдивости и беспристрастии, выгораживающее подполковника К-ча из ответственности, сделалось предметом беспощадной критики и преследований.
Из окрестностей Крайова Мало-Валахский отряд подвигался к востоку медленно, небольшими переходами и со значительными перерывами.
Защищая тыл свой от нападения турок, выступивших из Калафата в Малую Валахию и угрожавших нам с запада, а с северо-запада и севера ожидая такого же нападения от австрийских войск из Трансильвании, отряду Липранди приходилось растягиваться на довольно большое пространство от юга к северу.
По следам нашим, осторожно и держась приблизительно в расстоянии двух до трех пеших переходов, шли турки, исподволь занимая очищенные нами места.
У Слатина, 16-го мая, кавалерийский отряд, под начальством полковника Карамзина (Андрей Николаевич) пошел на рекогносцировку. Погода была ясная и тихая; выстрелов ни откуда до нас не доносилось; близились сумерки, а отряд все не возвращался с рекогносцировки. Одно это обстоятельство было "поводом к опасениям", почему многие, интересовавшиеся исходом рекогносцировки, толпились на мосту через реку Ольта.
Наконец, показался на дороге возвращавшийся с боя раненый рядовой, а за ним телега с двумя офицерами, потерявшими в бою лошадей. Генерал Фишбах (Карл Федорович) расспрашивал каждого о подробностях дела, но из смутных ответов видно было только то, что "артиллерия всего больше пострадала и что отряд, войдя слишком далеко (здесь предел Каракула), был охвачен с двух флангов неприятельскою кавалерией, старавшейся ему отрезать дорогу через речку, или ручей, через который трудно было провезти орудие".
Выслан был пехотный отряд для преследования неприятеля, но оказалось, что он сам после этого дела оставил Каракул и ушел по направлению к Kpaйовy.
Когда стало известно, что орудие не возвратились и погибло до 70-ти человек, сам полковник Карамзин и два обер-офицера, то у всех явилось одно желание - отмстить неприятелю, и это неудовлетворенное желание перешло в неудержимое раздражение.
Почти все возвратившиеся из боя штаб и обер-офицеры были переранены; по всему было видно и никто в том не сомневался, что "отряд храбро дрался и что его офицеры геройски отстаивали честь русского оружия"; но одно воспоминание о небывалом поражении терзало всех, и в пехоте перешло в явное негодование на кавалерию.
В молдаванском казино (в Слатине), составлявшем "арену всех споров о причинах поражения под Каракулом", кто- то из пехотных офицеров высказал кавалерийским, что "не следовало тому отряду делать привал у постоялого двора, ради одного удовольствия; что не следовало ему переходить ручья Тезлуя; что как только отрядом были замечены два облака пыли, поднимавшиеся от заходивших во фланги колонн неприятельской кавалерии, то следовало тотчас возвращаться, а не идти дальше"; а главное, что "не следовало на рекогносцировку брать с собой офицерские телеги, сбившиеся где-то на мосту и не дававшие свободного прохода ни артиллерии, ни кавалерии".
Были ли эти упреки справедливы, или нет, - трудно проверить, но верно то, что они воспламенили "вражду кавалеристов к пехоте". Когда, вечером, мимо казино в почтовой каруце промчался капитан пешей артиллерии, то ему вдогонку из казино были пущены камни, из которых один ранил его в темя.
Между тем, от Азовского пехотного полка я был назначен для пользования раненых 16-го мая под Каракулом. Их было сначала 24 человека, но на другой и на третий день доставили еще человек 8. Большая часть ран была нанесена ятаганами и пиками.
Судя по глубине, по правильности и длине разрезов, надо думать, что турки резали даже падавших, удовлетворяя личной жестокости, и что имели довольно времени, чтобы "выкраивать на теле разные фигуры".
У одного солдата, привезённого лишь на 3-й день, было 6 круговых, почти параллельных один другому разрезов, от верхней части ягодниц до середины лядвей (здесь ляжек).
- Да нас, лежачих, они мельчали, как капусту, - рассказывал последний. Кажись он и не сердится, а так себе режет да режет, пока не изрежет всего в плахты, а насмерть зарезать не хочет, виднось так им было велено!
Очень может быть, что турки "нарочно изрезывали раненых", оставляя их в живых, для того, чтобы наводить на нас больше паники. Огнестрельных ран у солдат было мало; зато офицеры преимущественно были изранены огнестрельными снарядами. Все раненые отлично были размещены в молдавском монастыре.
Другие публикации:
Сражение закончилось атакой в штыки, перешедшей в рукопашную схватку (Из записок штаб-лекаря Азовского полка А. А. Генрици)