Село Кордюково, по преданию, повело свое имя от братьев Курдюковых, казаках дружины Ермака, покорителя Сибири. Отбив у ханства богатые дичью, рыбой и кедром земли, Ермак оставлял после себя своих людей с наказом следить за порядком, а так же плодиться и размножаться, чтобы горячая казацкая кровь, слившись с дикой, ярма не знавшей, кровью коренных племен, стала прародительницей нового, сильного и гордого народа. Так и повелось. Вогулки, жены казацкие, оказались верными и плодовитыми. А еще и работящими. Быстро, быстро росло поселение на берегах шустрой Туры. И ста лет не прошло, как мелкое стойбище превратилось в шумное, богатое село Курдюки. А уж потом жители, устыдившись носить имя, обозначавшее "бараний зад", поменяли букву «у» на «о». Вышло хорошо и задорно. А памятка осталась. Коли встретятся на одной дороге двое селян, так обязательно друг друга поприветствуют:
— Здорово, сельдюк, — гордыни не тая, крикнет житель Кордюково какому-нибудь…
— И тебе не хворать, курдюк, — не замешкается с ответом уязвленный насмешкой …
Так и жили. Хлеб сеяли, охотились, пушниной промышляли, богатели и горя не знали старожилы Кордюково, почти все носившие гордую фамилию Кордюков.
Один из них, Степан Иванович Кордюков, зажиточный мужик, крепко врос в таежную землю корнями. Еще маленьким был, когда отец его получил пай от земских властей на невыгодных условиях — бросовая земля-кислица, ельником заросшая, вся в оврагах, да буераках. Вся семья была черна, как трубочисты — десять лет пни корчевали, да жгли. Как подрос Степка, сменил одряхлевшего отца. Сам, без помощников, выкорчевал тайгу на три версты вокруг, сам вспахал, сам засеял. Земство только головами качало — вот сила, дай такому волю, всю Россию перелопатит голыми руками.
А Степка, даром, что молодой, а сообразительный, по закладной на ту же землю приобрел десяток молочных коровенок, да бычка, овечек, птицу разную, взял в жены девку местную, Парашку Кордюкову, здоровую, крепкую, что телка-перволетка, и стал хозяйствовать. Да так прилежно и оборотисто, что из Степки быстро вышел в Степана Ивановича. А женку Парашку соседи вскоре уважительно стали величать Прасковьей Михайловной. И было, за что: бабочка, загляденье просто: собой миловидна и опрятна, со стариками услужлива и угодлива, в работе горит ясным пламенем, а лентяям, да выпивохам спуску не давала — гнала со двора поганой метлой, без милостыньки.
Про любовь и всякие поцелуи под луной в Кордюкове разговоры не разговаривали. Глупости все это, бабские сказки. И Степан за жизнь цветочка своей Прасковье не подарил. Однако, было видно: совет в семье и лад. Параша мужу пятерых народила, один другого краше. Все живые и здоровые, все, что девки, что парни, косая сажень в плечах, рослые и румяные, все голубоглазые, красивые — залюбуешься!
Парни осели около батьки, благо, что места достаточно. Гаврила, второй по счету сын, торопыга, вперед старшого привел жену, вскоре и внучка появилась. Хорошо!
Изба Степана и Прасковьи отличались от других добротным укладом и убранством, с голубыми наличниками и росписью по стенам. В палисаде редкие цветы благоухают, а в саду редкие для севера плодовые деревья красуются. Работали в семействе от ранней зари, себя не жалели, не охали. Зато и не переводились у Степана в дому пироги и варенья, сладкие наливки и наряды. Скотина гладкая, кони резвые, полна рига зерна, а в сундуках замки со звоном хранят шелка, бархат и лен беленый.
По праздникам домашние с обедни едут на новенькой бричке, после сытного обеда отдыхают, как баре, чтобы «жирок завязался». Всем дома хорошо. А особенно — Васеньке.
Васенька — первенец у Степана с Прасковьей. Зачат в грехе. Не удержался Степан от соблазна в дни великого поста, накануне выпил с приказчиком в лавке под постные грибки, да и явился домой на бровях. Редко выпивал Степан, но, как говорится, метко. Явился веселый и шальной. Прасковья его в горенку завела потихоньку, на перину посадила, сапоги стянула. Степан на непокрытую по ночной поре, с девичьими косами голову посмотрел, на широкую сильную спину, на плечи, на шею белую… Перегнулся, стан женушкин обхватил, да и кувырнул на кровать со смехом.
После Прасковья поняла, что в тягостях. И стыдно и страшновато.
— Степа, грех ить… В пост оскоромились…
— Не тужи, Прасковьюшка, авось, Бог простит…
Вечное это русское «авось»!
Мальчонка родился басенький. Уж как любили родители своего первенца! И было, за что! Высоконький, тоненький и стройный, как молодой кедр. Брови дугой, как у красной девушки, глаза небесной синевой светятся, одежда вся справная и сидит ловко, рубашка гарусным пояском перетянута, сапоги со скрипом и фуражка модная, на городском базаре куплена батюшкой в подарок на день ангела.
В церковно-приходской школе Васятка шибко любил арифметику. Интересно, как это: на вид кривые закорючки, называются числами, а обозначаются цифрами. Сложишь два числа, получится третье, забавно! Особенно Вася любил решать задачки, и учитель уж очень усердно его хвалил за сообразительность.
— Живой ум у мальчика, цепкий! Ему бы в гимназию! — частенько говаривал учитель Степану Ивановичу.
Тот гордился сынком и нередко подумывал: а не отправить ли Васю в Верхотурск на ученье? Хорошая слава у семьи — хоть один, да в ученые люди выбьется, не будет в наземе всю жизнь ковыряться, а при бумагах в присутственном месте сидеть, при городском платье, с часами золотыми на цепочке. В супруги барышню городскую возьмет, из хорошей семьи: отцу с матерью — честь и отрада на старости лет!
— Учись хорошо, сыночек! Отправлю тебя в город, псаломщиком будешь служить. Или приказчиком. Женим тебя на мещаночке, а то и на обедневшей дворяночке… Разбогатеешь, личный экипаж будет… А то, Вася, слышь, в Екатеринбург поедешь… Иль в Петроград, а?
«Сыночек» кивал благодарно, а в уме кумекал: «Ошибаешься, батя! Не видать мне Екатеринбурга и Питера, как своих ушей! И Верхотурск мне не светит. А вот вожжи твои сыромятные — очень даже!»
Если арифметику Василий обожал, то с «Законом Божьим» были большие трудности. Этот предмет он не выносил. Физически не мог отсидеть урок, ерзал, подпрыгивал даже на месте так, что батюшка Серафим, про смирение и кротость забывал и всякий раз багровел от гнева праведного:
— Да что ты, Васька, вихляешься, будто черти тебя подкидывают, *укин ты сын! Внимать писанию надо с благостью в душе и величайшей покорностью, а ты, гада такая, крутишься, как вьюн, бесовское ты семя, прости меня Господи!
И, каждый раз, поклоны Господу отвешивая и прося прощения за несдержанность и излишнюю гневливость по отношению к младым отрокам, обещая держать себя твердо и в покое, отец Серафим, забывал напрочь свои обещания. Он хватал Ваську за курчавые власы и таскал нерадивое чадо по всему классу, на потеху остальным учащимся. Мало того, приказывал снять штаны, лечь на лавку, дабы высечь раба Божьего Василия, да разума прибавить, коли отец с матерью не смогли.
Васька каждый раз из школы приходил битый, перебитый, ибо батюшка Серафим уж очень усердствовал в наставлении, и многострадальный Васькин зад был исполосован, как у неуемного каторжанина. Не смотря на успехи в учении, над неслухом нависла угроза позорного изгнания из школы, ибо батюшка Серафим невзлюбил непокорное чадо, как злейшего врага рода человеческого. Чувство, кстати, было взаимным. Васька, утирая нос от слезливых соплей, клятвенно обещал выучиться на станового пристава и отправить Серафима на каторгу, как только удобный случай представится.
Драматического изгнания не случилось — церковно-приходскую школу закрыли. Стихийное пламя, подхваченное ветром революции, охватившее всю страну, добежало и до Урала. Новые законы гласили: религия — опиум для народа. Нет попам! Бей попов! Мир хижинам, война дворцам! Экспроприируем экспроприированное!
Степан Иванович качал головой: совсем народ с ума сошел! Да где это видано, чтобы голытьба страной управляла? Неграмотные во власти? Они там наделают делов! В прежние времена даже старосту выбирали из тех, кто читать умел и в политике худо-бедно разбирался, умел людям про налоги рассказать, про войну и все такое прочее.
А Васька принял революцию с жаром. Как он радовался, когда церковь заколачивали, а отца Серафима выгоняли вон вместе с попадьей из собственного дома. Ни жить не давали, ни службы церковные исполнять. Уполномоченный из Верхотурска, запаянный в черную кожу, помахивая вороненым наганом, обращался с попом, как с бросовым человечишком:
— Я тебе даю сроку двадцать четыре часа, чтобы ты убрался отсюда!
— Так куда же мы пойдем, голубчик? — вопрошал растерянный, убитый наповал отец Серафим.
— А куда хочешь, туда и ступай! И моли своего бога, что я покуда добрый. А то к стенке поставлю — рука не дрогнет.
Ваське, *аденышу, так его слова понравились, такая радость его захлестнула, что он не удержался, издевательски подкатил к несчастному священнослужителю и крикнул:
— Эй, рыло кувшинное, съел? Мотай отсюдова, пока тебе дыру в башке не сделали! А я все иконы в печке сожгу и окна в церкви повыбиваю! И кошке твоей хвост отрублю!
Отец Серафим вздрогнул, и в глазах его закипели слезы.
— Бог тебе судья, Васька. Твое время настало. Бесовское. Радуйся покудова. Одного не пойму, за что Господь так твоих родителей наказал…
Кто-то увидел, как кривлялся сынок Степана Ивановича, как изгалялся над пожилым человеком, как обещал надругаться над храмом, над верой, над *варью бессловесной, как потакал уполномоченному… Все увиденное на блюдечке с голубой каемочкой преподнесли Васькиным родителям. Степан Иванович, терпеть ненавидевший физические расправы над детьми, тут вскипел, разгневался, да так отходил паршивца вожжами, что чуть не убил совсем. Матушка насилу отняла. Да и то — отнять отняла, а на кровать швырнула с гневом, раны обмыла, мазью дегтярной обмазала, ковш с водой рядом поставила и вышла со словами:
— Глаза бы мои на тебя не глядели. На все село ославил! Знала бы, что ты таким *аденышем вырастешь, в младенчестве удавила бы!
Дверью хлопнула, в горенке спряталась, перед иконой упала со слезами и молитвами. Вот тебе, Прасковьюшка, грех во время поста и аукнулся!
Анна Лебедева