В нашем Готэме, как и в любом уважающем себя мегаполисе, случались кризисы, неподвластные даже самому Бетману. Одним из таких был Визит к Вету. Само это слово, произнесённое Машей или Сергеем особым, сочувственно-решительным тоном, заставляло замирать даже Рысь и заставляло бесследно испаряться Котю.
Но на сей раз гроза собралась не над нами. Её жертвой стал Рик. Он как-то неудачно побегал на улице, и у него воспалилась лапа. Маша, осмотрев её, произнесла роковые слова:
— Завтра с утра поедем к доктору.
Рик, не понимая до конца смысла, но уловив тревожную ноту, приуныл. Весь вечер он не играл, а лежал на своём месте, тихо поскуливая и облизывая больную лапу. Мы, кошачий триумвират, наблюдали за ним с безопасного расстояния, но на сей раз в наших взглядах не было опаски. Было… что-то вроде понимания. Мы знали, что его ждёт.
На следующее утро начался апокалипсис. Сергей попытался надеть на Рика поводок. Обычно это было сигналом к безудержной радости, но сегодня Рик упирался, пятился и смотрел умоляющими глазами. Он чувствовал недоброе. В воздухе витал запах страха и антисептика, который он, видимо, принёс с прошлого визита.
— Не хочу-у-у, — скулил он, забиваясь под стул.
— Надо, дружище, — уговаривал его Сергей, и в его голосе была неподдельная жалость.
В конце концов, Рика, почти на руках, вынесли из квартиры. Дверь закрылась. Воцарилась звенящая тишина. Мы трое вышли из своих укрытий. Готэм опустел. Не стало его самого шумного, самого неуклюжего, но и самого жизнерадостного обитателя.
Рысь первая нарушила молчание.
— Ну что, сбежал наш местный разрушитель спокойствия, — произнесла она, но в её голосе не было обычной язвительности. Была пустота.
— К доктору, — прошелестела Котя, качая головой. — Бедный мальчик. Там такие уколы…
Мы просидели так несколько часов. Без Рика квартира казалась неестественно большой и тихой. Не слышно было его тяжёлого дыхания, не раздавался стук его хвоста по полу, не было его радостного визга при виде Маши на кухне. Мы осмелели и устроились в гостиной — все трое. Я на диване, Рысь на своём кресле, Котя — на подоконнике. Мы не смотрели друг на друга. Мы просто ждали.
И вот, наконец, за дверью послышались знакомые шаги и жалобное поскуливание. Ключ повернулся в замке. Дверь открылась, и на пороге появился Рик. Но это был не наш Рик. Это было его бледное подобие.
Он был грустный, подавленный. На его морде красовался позорный пластиковый конус — «елизаветинский воротник», как назвала его Маша. Он мешал ему всё: есть, пить, облизывать лапу, просто лечь. Рик стоял посреди прихожей, несчастный и беспомощный, и тихо скулил, пытаясь понять, как теперь жить с этим ужасом на шее.
Маша сняла с него поводок, и он, неловко задевая конусом за косяки, поплёлся на свою лежанку. Он пытался лечь, но конус упирался в пол, не давая устроиться поудобнее. Он пытался дотянуться до миски с водой, но пластик бился о её край. Это было душераздирающее зрелище.
И тут случилось невероятное. Котя, наша затворница, первая подошла к нему. Она медленно обошла его вокруг, обнюхала конус, фыркнула от отвращения, а потом… легла в метре от него, свернувшись калачиком. Она просто легла рядом. Молча.
Рысь, наблюдая за этим, тяжело вздохнула.
— Ну вот, теперь он ещё и урод, — пробормотала она. Но через минуту она спрыгнула со своего кресла и, грациозно обойдя Рика, улеглась с другой стороны, как бы невзначай.
Я понял. Это был не просто жест жалости. Это была операция прикрытия. Мы, его товарищи по несчастью, создавали для него зону безопасности. Мы показывали, что он не один. Что даже в таком нелепом и унизительном виде он всё ещё часть нашей стаи.
Я подошёл и лёг рядом с Котей, завершив треугольник. Мы лежали вокруг него, три кота, безмолвные стражи его позора.
Рик перестал скулить. Он смотрел на нас своими грустными карими глазами, и, кажется, понял. Он осторожно, чтобы не задеть нас конусом, улёгся, уткнувшись мордой в лапы. И наконец-то уснул.
С этого момента война с механическим зверем стала нашим общим делом. Мы быстро поняли принцип его работы. Когда Рик, неуклюже передвигаясь, задевал конусом за ножку стула и пугался, кто-нибудь из нас подходил и терся о его бок, успокаивая. Когда он не мог дотянуться до еды, я запрыгивал на стол рядом с его миской и смотрел на Машу, громко мурлыкая, пока она не догадывалась приподнять миску.
Мы стали его глазами и ушами. Мы предупреждали его о препятствиях, подходя и мягко толкая его в нужном направлении. Мы создавали ему коридоры для безопасного прохода, занимая позиции по флангам.
Даже Рысь, несмотря на всё своё высокомерие, однажды устроила ему показательную охоту за солнечным зайчиком, чтобы отвлечь от грустных мыслей. Рик, забывшись, попытался поймать его, но конус безнадёжно мешал. Рысь фыркнула, но не ушла, а продолжила водить зайчиком перед ним, как будто говоря: «Смотри, дурак, хоть так порадуйся».
Через несколько дней конус сняли. Рик был счастлив, как щенок. Он носился по квартире, вилял хвостом, лизал нам морды и пытался вернуть себе статус-кво. Но что-то изменилось. Теперь, когда он громко лаял или слишком бурно играл, мы не разбегались. Мы просто смотрели на него. И он, поймав наш взгляд, понижал обороты.
Мы прошли через испытание вместе. Мы защищали самого уязвимого из нас. И это сделало нас не просто сожителями. Это сделало нас семьёй. Пусть странной, пусть состоящей из кота-супергероя, аристократичной мейн-кун, старой философской кошки и глуповатого лабрадора. Но семьёй.
И в этой семье у каждого была своя роль. Даже у того, кто носил на шее позорный пластиковый конус. Особенно у него. Потому что именно его беда показала нам, кто мы есть на самом деле.