В нашем Готэме, как и в любом уважающем себя государстве, существовала экономика. Её валютой был корм. А центральным банком — Машины руки, наполнявшие миски. Казалось бы, всё просто: подошёл, съел, отошёл. Но для таких стратегических умов, как наши, даже этот процесс был полон тайн, интриг и тонких манипуляций.
Первым и самым очевидным игроком на этом поле был, конечно, Рик. Его подход к еде был прост и прямолинеен, как удар его хвоста по торшеру. Услышав звон ложки о миску, он мчался к кухне с такой скоростью, что казалось, вот-вот взлетит. Поглощение пищи происходило с громким чавканьем, хрюканьем и вилянием всего задней части туловища. Его миска опустошалась за считанные секунды, после чего он с тоской облизывал её до блеска и смотрел на нас с немым вопросом: «А вы своё доедите?»
С ним всё было ясно. Он был гастрономическим тайфуном, стихийным бедствием, которое нельзя остановить, можно только переждать.
Совсем иначе вела себя Котя. Для неё приём пищи был священным ритуалом. Она никогда не бросалась к миске. Она подходила неспеша, с достоинством, обнюхивала предложенное, и лишь потом, с видом дегустатора на мишленовском ужине, приступала к трапезе. Она ела медленно, вдумчиво, растягивая удовольствие. И вот здесь начиналось самое интересное.
Часто, съев половину, она отходила от миски, делая вид, что наелась. Но её уход был обманным манёвром. Она удалялась на несколько шагов, садилась и начинала вылизывать лапу, бросая на оставшуюся еду томные взгляды. Это был сигнал. Сигнал не для нас, а для Маши.
— Котя, что же ты, красавица, не доела? — почти всегда восклицала Маша. — Наверное, невкусно? Сейчас я тебе кусочек со стола дам.
И вуаля! План срабатывал. Вместо обычного корма Котя получала кусочек сыра, ветчины или курицы. Это было высшее проявление кошачьего искусства манипуляции — добиться желаемого, даже не попросив, а лишь создав видимость разочарования.
Рысь предпочитала тактику скрытого влияния. Она могла часами лежать на своём шкафу, демонстрируя полное равнодушие к мирской суете. Но в час икс она спускалась с небес на землю. Она не подходила к миске. Она подходила к Маше. И начинала тереться о её ноги, громко мурлыкая и заглядывая в глаза. Её мурлыканье было не таким, как у всех — глубоким, вибрирующим, гипнотизирующим.
— Рысь, ты что, голодная? — спрашивала Маша, поддаваясь чарам. — Пойдём, я тебе покрошу рыбки.
И Рысь, гордо выгнув хвост, шла на кухню, даже не взглянув на свою обычную миску. Она добивалась не просто еды. Она добивалась признания своей исключительности. Ей был нужен не корм, а дань.
Моя тактика была иной. Я, Бетман, предпочитал прямые переговоры. Я садился рядом со своей полной миской и… не ел. Я смотрел на Машу. Пристально, осмысленно, как бы говоря: «Я готов принять эту жертву, но она не соответствует моему статусу. Где моя бэт-печенька? Где кусочек того, что пахнет так вкусно со стола?»
Иногда это срабатывало. Иногда — нет. Но я был упрям. Я мог сидеть так минут десять, демонстративно игнорируя свой корм. Это была игра на выдержку. И если Маша сдавалась и приносила мне что-то особенное, я считал это своей тактической победой.
Но настоящая война начиналась после того, как все официальные манипуляции были исчерпаны. Когда Маша и Сергей уходили в другую комнату, на сцену выходило Тайное общество миски. А именно — я и Рик.
Рик, несмотря на молниеносное опустошение своей миски, всегда следил за нашими, кошачьими, чашами. Он знал, что мы — существа капризные и часто оставляем еду «про запас». И как только двуногие теряли бдительность, он совершал налёт.
Я же, как страж Готэма, не мог допустить такого вандализма. Наша немота заканчивалась, когда речь шла о защите продовольственных запасов. Если Рик приближался к моей миске, я вставал в стойку и издавал низкое, предупреждающее урчание. Обычно этого хватало. Но если он, ослеплённый запахом тунца, продолжал движение, в дело вступали когти. Один лёгкий, но чувствительный удар по носу — и он, виновато поскуливая, отступал.
С Рысью он вообще не связывался. Однажды он попробовал сунуть нос в её миску, когда она отошла. Рысь, не поворачивая головы, издала такой свирепый, леденящий душу рык, что Рик отпрянул, как от разряда тока, и спрятался под столом. После этого он обходил её владения за три метра.
Котю он боялся трогать из суеверного страха. Она была для ним древним, загадочным существом, и он, кажется, считал, что тронуть её еду — навлечь на себя проклятие на семь поколений.
Так и жили мы в этом хрупком гастрономическом равновесии. Каждый добывал еду как умел: кто силой, кто хитростью, кто гипнозом, кто искусством немого упрёка. И каждый защищал свои трофеи согласно своему статусу и боевым навыкам.
Это была вечная игра. И мы были её гроссмейстерами. А кухня — нашей шахматной доской, где фигурами были кусочки курицы, а королями — мы, четверо пушистых правителей этого вкусно пахнущего королевства.
Продолжение...