Если честно, мне всегда нравилось мое имя. Мурзик. Звучало оно, может, и без затей, но зато честно. Как удар хлыстом по стогу сена. «Мур-зик!» — и я уже несусь, чёрно-белой молнией, из-под крыльца, оставляя за собой шлейф из пыли, куриных перьев и всеобщего уважения. Меня звали — я откликался. Всё было просто и ясно, как собачья миска.
Моё детство прошло в деревне, в вольном выгуле с двумя ротвейлерами, Бруно и Громом. Они были моими дядьками-телохранителями, моими наставниками в суровой науке выживания. Я рос в уверенности, что я — небольшой, очень ловкий и невероятно брутальный пёс. Мы вместе патрулировали периметр, вместе облаивали непрошеных гостей (моя роль заключалась в молчаливом и презрительном наблюдении с вершины забора), и они научили меня главному: мир делится на своих, чужих и кур. Чужих нужно либо игнорировать, либо пугать до усрачки. Своих — защищать. А куры... это отдельный, не поддающийся логике элемент мироздания, предназначенный для тренировки реакций. В общем, школа жизни была пройдена на отлично.
Всё изменилось в один день, который начался как обычно, а закончился... государственной изменой. Ко мне подошла младшая Двуногая, та, что приезжала на выходные и пахла городом, бензином и какой-то химической сладостью. Она взяла меня на руки и понесла куда-то. Я, дурак, подумал, что это к очередной порции сметаны. Оказалось — нет. Это был акт вероломного похищения.
Меня запихнули в трясущуюся, воющую конуру на колёсах, от которой несло бензином и страхом. Потом был долгий путь, в течение которого я, следуя кодексу чести ротвейлеров, хранил ледяное спокойствие и лишь изредка позволял себе выражать протест гортанным «Мрррау?», которое тонуло в общем грохоте.
Когда дверца окончательно открылась, я оказался в другом мире. Он был серым, громким и вонючим. Воздух был густым и тяжёлым, пахло тысячами чужих жизней, гарью и чем-то едким. Меня пронесли через это безумие и втолкнули в каменную пещеру, которая, как я позже понял, называлась «подъезд». А потом — в другую, меньшую по размеру, но такую же странную. Квартира.
Пахло по-другому. Не сеном и не землёй. Пахло мебелью, какими-то моющими зельями, едой, которая томилась в шкафах, и... другими животными. Мои усы, воспитанные на деревенских просторах, зашевелились, считывая информацию. Я зафиксировал три ключевых запаха. Первый — старый, затхлый, пахнущий сном, лекарствами и лёгкой обидой на весь мир. Второй — запах дикого леса, огромной, но ленивой силы. И третий — запах молодого, глуповатого и, судя по всему, дружелюбного пса. Моя собачья душа встрепенулась. Компания! Возможно, здесь тоже есть место для патруля.
В пещере меня ждал один Двуногий. Самец. Пах он спокойно — чем-то древесным, дымным и бумагой. Он что-то лопотал Двуногой-похитительнице.
«Жена будет в восторге!» — сказал он, глядя на меня.
«Конечно! Это же лучший подарок на Восьмое Марта!» — запищала Двуногая-похитительница.
Я не понял ни слова, но по тону понял, что обо мне идёт речь. И что я — «подарок». Я не был уверен, что мне нравится этот статус. Подарки — это что-то безвольное, вроде носового платка. Я же — личность. Воспитанник ротвейлеров!
Вскоре вернулась вторая Двуногая. Самка. Она пахла улицей, холодным ветром и чем-то цветочным. Увидев меня, она замерла. Я приготовился к худшему: к визгам, к попыткам схватить за невесть что. Но вместо этого её лицо расплылось в улыбке. Она медленно подошла, протянула руку и почесала меня нежно за ухом. Точно в нужном месте. Её запах был... принятым. Спокойным.
«Ой, какой серьёзный... — сказала она тихим, тёплым голосом. — И маска у тебя какая... Здравствуй, малыш».
Малыш. Ну, это уже было перебором. Но в её устах это звучало не обидно, а... защищающе. Я снизошёл до того, чтобы потереться мордой о её ладонь. Это был жест дипломатии.
И тут началось самое унизительное. Вечером Двуногие устроили совещание. Сидели за столом, пили горячую коричневую воду (я позже попробовал — горькая гадость) и смотрели на меня.
«Ну, как его назвать? — начала Самка, та, что с цветочным запахом. Её звали Маша. — Мурзик... Это как-то несерьёзно. Для такого брутального кота».
Моё уважение к ней возросло. Наконец-то кто-то адекватно оценил мою брутальность!
«Ну, он же черно-белый, — сказал Самец (Сергей). — Как насчёт Филя? Или Гав?»
Я чуть не поперхнулся собственной шерстью. Гав? Это имя для дворняги с поджатым хвостом! Я выразил протест коротким, но весомым «Мррф!», который прозвучал как приговор. Сергей, кажется, понял.
«Гав — это для собаки, а он... он с характером», — заметила Маша.
Я мурлыкнул в знак согласия. Наконец-то.
Имена сыпались градом. Пират (уже ближе к теме), Цветик (я закрыл глаза от стыда), Зорро (сносно, но плащ и шпага — не моя эстетика), Сёма (просто нет)... Два дня! Целых два дня они перебирали этот немыслимый набор звуков, а я, верный кодексу чести, игнорировал их, демонстративно вылизывая лапу или глядя в стену с видом философа, размышляющего о бренности бытия и глупости двуногих.
За это время я провёл разведку и познакомился с местными обитателями.
Старая кошка, Котя, просто фыркнула в мою сторону и ушла досматривать свой тринадцатый по счёту вечный сон, прошипев на прощание: «Молокосос... не мешай спать».
Мейн Кун Рыся, громадина размером с молодого барашка, лениво поинтересовалась, не из деревни ли я, и, получив утвердительный ответ, посоветовала держаться от неё подальше, ибо она «аристократка и не выносит этого плебейского духа».
А лабрадор Рик, пёс с мозгами из взбитых сливок, сразу попытался меня облизать с головы до хвоста и предложил поиграть в «принеси тапку». Я счёл это ниже своего достоинства, но мысленно отметил его как потенциального, хоть и недалёкого, союзника.
И вот, на третий день моего заточения, случилось знаменательное событие. Я, устав от их бестолковости и желая обрести, наконец, контроль над ситуацией, запрыгнул на самый высокий пункт в этой каменной пещере — на верх дверцы шкафа. Оттуда, сверху вниз, из полумрака, я наблюдал за ними. За Сергеем, копавшимся в каких-то проводах, за Машей, читавшей книгу, за Риком, бестолково бегающим по коридору с тапком в зубах. Я видел их всю их маленькую жизнь. И я чувствовал себя... наблюдателем. Стражем. Тем, кто в тени, кто контролирует всё это безумие.
И в этот момент Маша подняла на меня глаза. Она смотрела несколько секунд, а потом лицо её озарила улыбка.
«Серёж, смотри, — сказала она тихо. — Сидит на шкафу, в темноте, только белый подбородок да эта маска и глаза светятся. Прямо как Бетман».
В её голосе не было насмешки. Не было сюсюканья. Было... узнавание. Признание. Она увидела не просто кота. Она увидела Суть.
Сергей посмотрел и фыркнул, но уже без былого скепсиса. «Да... Точно. Бетман. Готов принять присягу».
Я медленно спустился с шкафа, подошёл к Маше, прыгнул на диван рядом с ней и положил свою лапу с белоснежными «перчатками» ей на колено. В знак согласия. В знак того, что контракт подписан.
С этого дня Мурзик умер. Он был хорошим деревенским котом, но его время прошло. Теперь я — Бетман. Защитник Готэмской Квартиры. И моя работа только начинается.