В два часа ночи я вошла в вестибюль небольшой гостиницы, притулившейся в тени онкоцентра. Воздух был спертый, пахло старым ковром и отчаянием. И она. Моя мама. Сидела на продавленном диванчике, вся согнувшись, будто под невидимым грузом, и положив голову на сложенные на коленях руки. Хрупкая, постаревшая за один наш месяц разлуки на десятилетие.
— Оля! — вырвалось у нее , и я бросилась к ней, обвивая ее худые плечи.
Она прижалась ко мне, и все ее тело мелко и предательски дрожало.
— Мам, все будет хорошо! — прозвучало глупо и фальшиво, будто заученная фраза из плохой пьесы. Я сама в нее не верила. Она отстранилась, и я увидела ее лицо — растерзанное, испуганное, все в морщинках, которых раньше не было. По щекам текли слезы. Моя мама — кремень! Второй раз в жизни я видела ее плачущей. Первый — на похоронах деда. И теперь. Этот раз бил по-больному, больнее всяких слов.
Мы молча поднялись в номер. Узкая клетушка с двумя казенными кроватями, шкафом-гробом в коридоре, потрепанным телевизором и столиком. Туалет, душ... Все здесь кричало о временности и несчастье.
— Мам, рассказывай! — попросила я, снимая пальто. Руки дрожали.
Она ничего не сказала, лишь молча, с каким-то обреченным жестом, протянула мне синюю картонную папку. Листы с распечатками, снимки, цифры, холодные медицинские термины. Я читала и чувствовала, как ледяная волна страха подкатывает к горлу. Шансов... Шансов почти не было. Это был приговор, вынесенный сухим языком науки. Но где-то в глубине, под толщей ужаса, тлела искра. Нет, надо бороться! Цепляться за любую соломинку. Верить в чудо, которого, как врач, я не признавала.
— Утром я пойду к завотделением, к лечащему врачу, — сказала я, и голос мой прозвучал странно чужим. — И... Может, в Москву? А? Отвезем его. Там лучшие специалисты.
— Я предлагала сегодня, — тихо, почти шепотом, ответила мама. — Сказали, нет смысла в транспортировке. Он слишком слаб. Что они такого сделают? Такие же манипуляции, лечение... И Володя... — голос ее сорвался. — Он вообще хочет домой. Говорит, хочет умирать в своей постели.
Слово «умирать» повисло в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Вопрос — почему так поздно обратились? — жгло изнутри, но я сглотнула его. Задавать его было жестоко и бессмысленно. Коварство этой болезни в том, что она подкрадывается тихо, а проявляется громко и страшно, когда уже поздно, когда метастазы, как щупальца, опутали все внутри.
— Мам, давай успокоимся. Нам надо поспать, — сказала я, находя в себе силы говорить ровно. — Силы потребуются однозначно. Очень большие силы.
Я достала из чемодана аптечку и дала ей таблетку — успокаивающее со снотворным эффектом. Мама безропотно взяла и запила водой. И это отсутствие сопротивления, эта покорность пугали больше любых слез. Сил на споры с ней, на ее обычное «я сама», у меня действительно не оставалось. Пока я ходила в душ, пытаясь смыть с себя дорожную пыль и липкий страх, она уснула. Дышала неровно, всхлипывая во сне.
Я села на свою кровать, снова открыла папку. Перечитывала каждую строчку, вглядывалась в каждую черно-белую тень на снимках, словно пытаясь найти ошибку, зацепку. «Все очень плачевно» — это было слабо сказано. Это был крах. Конец света, наступивший тихо, в четырех стенах провинциальной гостиницы.
Лежа в темноте, я перебирала в голове варианты, как пасьянс раскладывая возможные ходы. Москва. Заграница. Экспериментальные методы. Но каждый вариант наталкивался на суровую реальность — состояние папы, время, деньги. Их не было. Ничего не было. Деньги есть, но сейчас они ничего не решали . Только пустота и отчаяние. Забылась беспокойным, рваным сном уже на рассвете, когда за окном посветлело.
В семь мы уже сидели за столиком, вливая в себя безвкусный растворимый кофе и впихивая резиновые бутерброды. Еда была словно ватная, безвкусная. Рецепторы отказали, тело существовало отдельно, на автомате.
— Мам, ты оставайся здесь, я сама схожу, поговорю с врачами. Нас к папе пустят только в положенное для посещения время.
— Оль, — она посмотрела на меня полными страха глазами, — я сойду с ума здесь одна.
— А ты... поговори с кем-нибудь. Позвони бабушке, тете.
— С кем? С мамой? Сестре? Не хочу! Не хочу их жалости, их растерянности! — в ее голосе впервые прорвалась истерика.
— Тогда сходи в церковь. Просто посиди. — предложила я от безысходности.
Она помолчала, затем кивнула, обреченно: — Лучше туда.
В восемь я уже шла по длинному коридору больничного отделения. Казалось, сам воздух здесь был пропитан болью и лекарствами. Даже смертью.
В сумке зажужжал телефон. Соня.
— Оль, привет! Ты где? Едешь на работу? А то я тут... вспомнила одну знакомую! Они с мужем у нас на базе отдыха часто бывают. Так вот, у нее салон-ателье свадебных платьев, просто сказка! Может, заскочим к ней, примеряешь что-то? — выпалила она на одном дыхании.
Свадьба. Это слово прозвучало как издевка из другой, яркой и беззаботной жизни.
— Соня! — перебила я ее, и голос мой дрогнул. — Тут такое дело... — и я, сжимая телефон в потной ладони, кратко, обрывочно, выложила ей все. Про папу, про диагноз, про безнадежность, висящую в воздухе этой проклятой гостиницы.
На том конце провода наступила тишина, а затем взорвалось: — Да ты что! Оль! Господи! Может, помощь нужна? Деньги? Ты как поговоришь с врачами, звони, сразу звони! А я пока поищу среди наших клиентов... ну, тех, кто связан с медициной. Давай его в Москву! Это ж... там и оборудование, и специалисты! А может, заграницу? Если что, мы с Трофимом скинемся, я других подключу! Димка что говорит? — Соня была в шоке, но ее реакция была готова перерасти в действие, в борьбу. Это был луч света в моем кромешном аду.
— Дима? Дима дома остался. Я ему сегодня еще не звонила.
— Как? — непонимание в ее голосе сменилось холодным ужасом. — Как дома?
— Сонь, у него же бизнес, работа! — оправдывала я его, сама не веря своим словам. — Да и свадьба... ты же понимаешь, не до нее мне сейчас. А он, похоже, обиделся.
— Что?! — в ее крике слышалось не просто возмущение, а настоящая ярость. — Оль, ты себя слышишь? Какой бизнес? Там есть его отец, он справится! Какая свадьба? Он что, трус? Эгоист... — дальше последовал непечатный текст. — Ой! Прости! У меня просто нормальных слов нет! Да мой Трофим бы... Да любой нормальный мужик бросил бы все и был рядом с тобой!
Она разгоралась все сильнее, как сухие дрова в камине, и ее гнев был сладким бальзамом на мою израненную душу. Кто-то был на моей стороне. По-настоящему.
— Сонь, успокойся! — попыталась я ее остановить, хотя сама жаждала этой праведной злости. — Если честно, то даже лучше, что не поехал. Мне одной проще. Папа... он такой слабый, а еще мама вся на нервах... не знаю, кого спасать. А если бы еще и Дима со своими обидами...
— Все, поняла, — Соня резко выдохнула. — Значит, как все узнаешь, звони. А мы пока с Трофимом тут пошебуршим связями. Отцу своему позвоню, у него везде знакомые. Ничего! Справимся! Ты главное... держись.
— Спасибо, — прошептала я, и ком в горле мешал говорить. — Мне нельзя раскисать. Все. Я пришла.
Убрала телефон в сумку. На душе было странно — горько и приятно одновременно. Приятно и больно от того, что рядом есть такие, как Соня и Трофим. Люди, которые готовы броситься в бой за тебя. А ведь мы просто хорошие знакомые. Вот уж воистину — друг познается не в беде, а в той бездне отчаяния, куда я сейчас проваливалась.
— Здравствуйте, Лев Валерьевич! — зашла в кабинет заведующего.
За столом сидел пожилой мужчина лет шестидесяти, с лицом, на котором годы работы в этом месте высекли бездну усталости.
— Здравствуйте! — он поднял на меня глаза, и в них я прочитала все, что боялась услышать.
— Я дочь Владимира Сергеевича Яньшина. Он сейчас в вашем отделении. — присела на стул у стола, сжимая сумочку так, что костяшки пальцев побелели.
Мужчина поискал в стопке историй болезни папину, нашел, быстро пробежал глазами знакомый текст. Казалось, он читал не бумагу, а саму судьбу.
— Ну что я могу вам сказать... Вы знакомы с результатами обследования.
— Да. Я тоже врач. Невролог.
— Тогда, коллега, вы все понимаете... — он вздохнул, отложил папку. — Мы не Боги... но шанс есть всегда. — Он смотрел на меня, и я видела в его уставших, пронзительно-грустных глазах не врача, а такого же человека, уставшего нести эту ношу. Я понимала, как ему трудно говорить эту страшную правду родственникам, изо дня в день.
— Я понимаю, — кивнула я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — А может, его в Москву? В какой-нибудь федеральный центр?
— И что это даст? — он развел руками. — Лишние хлопоты, стресс для пациента. У нас аппаратура не хуже, лекарства... так и они везде одинаковые. Способ лечения... вы же понимаете, метастазы... операция уже бессмысленна. С понедельника начнем химиотерапию. Посмотрим, возможно, получится приостановить процесс.
Он сделал паузу, его взгляд стал еще тяжелее.
— Но это опять же... С таким диагнозом, в лучшем случае, несколько лет. И то, это очень редкие, почти уникальные случаи.
— Я все понимаю, — повторила я, и эти слова стали моим щитом, моим заклинанием против надвигающегося хаоса.
— Тогда... — он посмотрел на меня с какой-то отеческой, пронзительной жалостью, — тогда просто постарайтесь быть рядом. Чтобы... чтобы человек чувствовал любовь и заботу ближних. Мы, мужчины, хоть и стараемся до конца быть сильными, но так же, как и женщины, хотим поддержки. Может, даже больше.
Эти простые слова ранили больнее любого медицинского прогноза. Они обнажали всю суть — лечить уже нечего, остается только любить. И ждать.
— Я вас поняла. Спасибо! — встала, едва не задев стул. — И... если нужны лекарства, что-то еще, вот мой телефон, пожалуйста! Деньги есть. — последнее я сказала почти что вызывающе, пытаясь ухватиться хоть за что-то материальное.
Врач кивнул и записал номер в папиной карточке.
— Хорошо. Будем на связи. А пока... простите, у меня обход.
Я вышла из кабинета и пошла по длинному больничному коридору, не видя ничего перед собой. В горле стоял тяжелый, соленый ком, давивший на глаза.
- Не плакать. Только не плакать сейчас. Дойди до улицы. Вдохни. Выдохни . - Я сама себя убеждала, уговаривала, приказывала. Мне надо быть сейчас сильной. Очень сильной. Железной. Ради папы. Ради мамы. Ради всех, кто теперь будет на мне держаться.
И тут в сумке снова ожил телефон. Я посмотрела на экран. Дима.
Секунду я просто смотрела , чувствуя, как во мне поднимается волна гнева, обиды и странного равнодушия. Взяла трубку.
— Да, Дима! — мой голос прозвучал ровно и холодно, как больничный кафель.
— Привет! Как ты? Как Владимир Сергеевич, Людмила Николаевна?
— Только что разговаривала с лечащим. Все очень плохо, — выдохнула я, не в силах подбирать слова. — Дим, ты отдал мое заявление на отпуск?
— Да. Ты в отпуске с сегодняшнего дня.
— Спасибо. Возможно, потом придется взять за свой счет. Я нужна папе, маме. Она одна не справится. Там уход, уколы, капельницы. Чем чужого человека нанимать, лучше я. Да и вообще... — голос мой на секунду дрогнул, — если не дадут за свой счет, уволюсь.
На том конце провода повисло тяжелое молчание.
— Так ты... надолго? — наконец спросил он, и в его голосе я услышала не тревогу за меня, а досаду за свои нарушенные планы.
— Видимо, да.
— Тогда я к родителям перееду. Оль, в выходные приеду. Что привезти?
- Привези прежнюю жизнь. Привези здорового папу. Привези уверенность, что все будет хорошо , — пронеслось у меня в голове.
— Дим, пока не знаю, я потом тебе скажу. Скорее всего, вещи, чтоб не ехать мне за ними.
— Хорошо. Ты держись! — прозвучало как что-то из разряда «не болей». — Обнимаю и целую.
— Спасибо. Пока.
Я положила телефон в карман и вышла на улицу. Резкий ветер ударил в лицо, и я, наконец, разрешила себе тихо, беззвучно плакать, пока шла по бесконечному больничному двору . А потом вытерла их и пошла обратно в гостиницу. К маме. К нашей новой, страшной реальности. Война только начиналась. Я должна быть сильной!