Вернувшись в гостиницу, я обнаружила, что мамы еще нет. Видимо, задержалась в церкви. Тишина в номере была гнетущей, давящей, и я, не в силах ее вынести, набрала Соню. Она ответила после первого же гудка, будто сидела с телефоном в руке.
— Ну как? Что сказал врач? — ее голос был напряженным, готовым к бою. Я опустилась на край кровати и, закрыв глаза, подробно, слово в слово, пересказала наш разговор с Львом Валерьевичем. Говорила ровно, как на врачебном консилиуме, но внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Фразы «метастазы», «неоперабельно», «несколько лет в лучшем случае» висели в воздухе, отдаваясь эхом в тишине номера. — Оль, — голос Сони дрогнул, — может, я приеду? Ну как ты там одна? Не могу я тут сидеть, ничего не делая!
— Сонь, пока не стоит, — попыталась я быть логичной, хотя сама жаждала поддержки. — Дима приедет на выходные. В понедельник начнут курс химии... А потом... потом видно будет. Путь, я чувствую, долгий. Силы всем пригодятся. И... спасибо вам с Трофимом. Вы... — мой голос наконец сломался, предательски захлюпав. — Вы моя настоящая опора. Правда.
— О чем ты говоришь! — отрезала Соня. — А как иначе? Это в радости мы можем в одиночку купаться, а в беде... Прекрати благодарить и извиняться, слышишь? Значит, делаем так! Найди факс и сбрось мне все результаты, все выписки, все снимки. А мы уже тут попробуем совершить чудо. И не смейся! — добавила она строго. — Я верю в чудеса. И ты верь!
— И я верю, — прошептала я, глядя в стену. — Только... я же врач, Сонь. Я знаю статистику.
— А ты выбрось свою статистику из головы! — приказала она. — Я тебе приказываю, как главный по чудесам! Верь!
— Обещаю, — сдавленно выдохнула я, и на губах дрогнула слабая улыбка. — Даже Деду Морозу письмо напишу, если надо. Мама в церковь пошла. Может... — я перевела дух. — Мне бы ее домой отправить. Пусть там делом занимается, своими магазинами. Может, хоть отвлекаться будет. А то... она все плачет. Я смотрю на нее, и у меня сердце разрывается.
— Вот и отправляй в понедельник, — быстро подхватила Соня. — Скажи, что деньги большие нужны, а она там все проконтролирует, оборот увеличит... Короче, придумаешь что-нибудь. И не пропадай! Мы на связи двадцать четыре часа в сутки. Обещаешь?
— Да! — сказала я, и это было похоже на клятву. — Клянусь!
Позвонила и Мария Львовна, моя почти свекровь . Она, не спеша, вникла в детали диагноза, задавала точные, профессиональные вопросы. И в ее голосе, когда она произнесла: «Я понимаю, Ольга», я услышала то же самое, что чувствовала сама, — понимание, что спасение может прийти только в форме чуда.
Мама вернулась из церкви чуть более умиротворенной, словно часть своей тяжести она оставила у свечной лавки или в тишине у иконостаса. На ее лице появилось не спокойствие, а скорее, принятая решимость — нести этот крест. Пока она отдыхала, я спустилась вниз и с помощью девушки-администратора отправила факсом все документы Соне. Листы с роковыми заключениями с жужжанием уходили в аппарат, и я чувствовала, как вместе с ними передаю друзьям крупицу своей надежды. Потом мы с мамой пошли обедать. Мы молча впихивали в себя безвкусную еду, обмениваясь краткими фразами. Это был не прием пищи, а суровая необходимость. «Надо быть бодрыми и сытыми. Надо!» — эта мысль стала нашим новым девизом, приказом, который мы отдавали самим себе, чтобы не рассыпаться в прах. С папой мы встретились ближе к вечеру. Увидев его, я едва сдержалась, чтобы не расплакаться. Всего месяц! А он словно усох, пожелтел, его сильные рабочие руки стали тонкими и прозрачными. Но в глазах еще теплился знакомый, любящий огонек.
— Оль, дочь! Прости старика, — прошептал он, сжимая мою руку. — Испортил тебе всю свадьбу.
— Папуль, ты о чем? — я наклонилась к нему, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вот вылечим тебя, тогда и свадьба будет. Ты же обещал меня к алтарю привести? А потом... потом будешь внука или внучку на руках качать, учить ходить, на машине ездить. Как меня учил.
— Доченька... Я же все понимаю, — его голос был тихим и уставшим. — Очень этого хочу. Но...
— Никаких «но»! — перебила я, стараясь вложить в слова всю свою веру, которой так не хватало. — Девяносто процентов успеха — это настрой пациента. Ты должен бороться! За нас. За маму. За себя. И... не думай о плохом. Мы обязательно справимся! Просто... жизнь нам подбросила еще одно испытание. Но мы же сильные! Правда, мам?
Мама, стоя у изголовья, лишь молча кивнула, сжимая в кулаке платок. Я строго-настрого запретила ей плакать при папе. Только улыбаться. И вот она улыбалась — натянутой, дрожащей улыбкой, за которой скрывалась бездна отчаяния. Нам не дали долго общаться. Папу готовили к понедельнику — капельницы, уколы... Медсестры двигались вокруг него с сосредоточенными лицами, и в их глазах я читала привычную, профессиональную жалость. Выйдя из больницы, мы с мамой решили прогуляться. Ветер стих, и прохладный вечерний воздух был слабым утешением. Сидеть в душном номере стало невыносимо , время и так текло, как густой мед, каждая минута напоминая о приближающемся понедельнике.
— Мам, ты же понимаешь, что лечение будет долгим, — начала я осторожно, подбирая слова.
— Понимаю, — она смотрела куда-то вдаль, на огни города.
— Мои друзья ищут возможности альтернативного лечения, может, даже какого-то экспериментального протокола. А это... это очень дорого. У меня есть сбережения, но...
— У нас тоже есть! — она резко повернулась ко мне, и в ее глазах вспыхнул огонек. — Можем одну квартиру продать. Да я все готова продать! Лишь бы он... — голос ее снова оборвался, и она с отчаянием смахнула предательскую слезу.
— Мам, я понимаю. Но продать — это время. А его, времени, может и не быть. Ты должна уехать домой и продолжить заниматься бизнесом. Магазины... Да, у тебя там надежные люди, но это же твое детище, твоя и папина жизнь, труд . Вы столько сил в него вложили... И потом, что мы будем делать здесь вдвоем? Сидеть и смотреть друг на друга? Я больше разбираюсь в медицине, я буду здесь его главным адвокатом. Мам, прошу тебя!
— Оль, а после твоего отпуска? — в ее голосе звучала растерянность маленькой девочки.
— Если потребуется, возьму за свой счет. Ты же сама понимаешь, что тогда только магазины нас и смогут кормить. А сейчас как раз сезон летней обуви, самый пик. Мамуль, это сейчас наша главная надежда, наш тыл!
Она помолчала, глядя на свои руки, а затем тихо, с обреченным вздохом, согласилась: —Ты права. Только...
— Никаких «только»! — мягко, но настойчиво сказала я. — Я буду звонить тебе по сто раз на дню, обо всем рассказывать. А сюда — всего три часа на автобусе. Так что... завтра вечером домой. Увидишься с папой и на автобус. Суббота, воскресенье — самые продажные дни.
— Хорошо, — кивнула она, и в ее покорности была страшная усталость. — Я там в наш храм схожу. Службу закажу о здравии.
— Правильно! — я обняла ее за плечи. — И не плачь. Папа жив. Он борется. И мы будем бороться вместе с ним. Он обязательно поправится.
Я выдохнула с таким облегчением, какого не испытывала давно. Меня пугала не перспектива остаться одной, а мучительное зрелище маминого отчаяния. Теперь же, отправив ее в пятницу вечером на автобус, я почувствовала, что могу сосредоточиться. Мне действительно будет легче одной. А она там, в привычной суете магазинов, сада, огорода, возможно, хоть ненадолго отвлечется. Родители давно переехали в большой дом почти в центре, и наш старый микрорайон, где я выросла и где когда-то встретила Дэна, остался в прошлом. Мне даже стало легче , здесь ничто не напоминало о нем. Ни улицы, ни дворы. Только он сам, упрямо, напомнил о себе. В субботу приехал Дима. Он был мрачен и озабочен.
— Оль, я не думал, что все настолько... Владимир Сергеевич просто не узнать. Он так сдал за этот месяц...
— В этом и есть «прелесть» поджелудочной железы, — горько усмехнулась я. — Она «молчит» до самого последнего.
— Оль, а давай поищем другую гостиницу? — предложил он, окинув мой номер критическим взглядом. — Ты ведь здесь надолго. Нельзя же жить в этом сарае!
— Нет! — ответила я резче, чем планировала. — Здесь все рядом. Мне не надо тратить время и деньги на дорогу. Я в любой момент через пять минут могу быть у папы. Меня все устраивает. Есть где спать, есть душ. Остальное меня сейчас не волнует. Рядом кафе. Да и много ли мне нужно?
— Оль, — Дима вздохнул и перевел разговор. — Твой отец, может, и прав. Давай не будем откладывать свадьбу. Может, это его взбодрит...
— Дима! — имя вырвалось у меня с такой силой, что он отшатнулся. — Какая свадьба?! Ты как себе это представляешь? Думаешь, я смогу улыбаться, веселиться, примерять платья, когда мой отец... — я не договорила, сжав кулаки. — Если ты так спешишь жениться, то...
— Оль, прости! — он поднял руки в умиротворяющем жесте. — Я просто... я так этого ждал.
— Значит, подождешь еще. И, пожалуйста, больше не заводи об этом разговор. Или мы серьезно поссоримся.
Я с облегчением вздохнула, проводив его в воскресенье. С ним, с его непрошеными советами и обидой, мне было только тяжелее. Одна я чувствовала себя собраннее, сильнее. Соня с Трофимом постоянно были на связи, их поддержка была теплым одеялом в стужу. Мама вечером отрапортовала, что магазины за выходные дали хорошую выручку, и что она регулярно ходит в храм. Я была рада, что она занята делом и что в разговорах с папой по телефону она уже могла держаться без слез.
В понедельник с утра я была уже в отделении. У папы брали анализы, готовили к первому сеансу химиотерапии. Сердце сжималось от страха — как он перенесет эту адскую нагрузку на и без того ослабленный организм? Но он держался молодцом, улыбался мне, шутил с медсестрами, пытаясь меня успокоить. В этом был весь мой отец — сильный даже в самые страшные минуты. Нам разрешили минуту пообщаться перед началом процедур. Я сидела на краешке его кровати, держа его руку, и мы снова, как заклинание, повторяли друг другу: «Все будет хорошо, мы справимся». Вдруг дверь в палату распахнулась. На пороге стоял Лев Валерьевич, а за ним — два незнакомых мужчины в дорогих костюмах,халлатах и с сосредоточенными, профессиональными лицами. Они излучали энергию другого, высокотехнологичного мира.
— Ольга, вы не могли бы нас оставить наедине с пациентом? — вежливо, но твердо попросил заведующий.
— Да! Конечно! — быстро встала я, подумав, что это какой-то внеплановый консилиум перед началом лечения. Я вышла в коридор, сердце бешено колотилось. Что-то случилось? Ухудшение? И тут из-за угла вышел он.
— Дэн? — имя сорвалось с моих губ шепотом. Я не верила своим глазам. Он был здесь. В этой больничной глуши. В его глазах читалась усталость от дороги, но еще больше — решимость.
— Да! А ты... Ляль, — он подошел ко мне, и его голос, низкий и такой знакомый, прозвучал как упрек и как спасение. — Я же просил! Почему не сообщила? Он усадил меня на жесткий диванчик в коридоре и взял мои ледяные, дрожащие руки в свои — большие, теплые, надежные.
— А ты... — до меня начало доходить. Соня. Это ее работа.
— Я привез специалистов, — тихо, но очень четко сказал он. — Лучших. Они уже изучили все документы, теперь пообщаются с твоим отцом и решат, что делать дальше. Ляль, — он сжал мои руки сильнее, — все будет хорошо. Надо — в Москву заберем. Надо — за границу. Будем бороться до конца.
— Дэн! — слезы, которые я так старательно сдерживала все эти дни, хлынули потоком. — Но это же... я все тебе отдам... Это же целое состояние!
— Рафаэллка моя, — он обнял меня, прижал к своей груди, и я уткнулась лицом в его плечо, пахнущее весной и дорогой. — Перестань! Деньги — это просто бумага. Их можно заработать. А вот отца... — он отстранился, посмотрел мне прямо в глаза. — Помнишь, я тебе когда-то говорил, что заработаю очень-очень много?
— Угу... — всхлипнула я, по-детски вытирая лицо кулаком.
— Вот именно. Не для того, чтобы просто считать купюры. А для того, чтобы спасать тех, кто дорог. Не плачь, — он снова привлек меня к себе, и его голос прозвучал как самый твердый в мире обет. — Мы справимся. Обещаю. Мы будем бороться. Вместе.