Анна Петровна Ковалёва сидела в своей гостиной в центре Воронежа и степенно разливала чай по фарфоровым чашкам. Её гости, дамы из местного благотворительного общества, оживлённо обсуждали предстоящий сбор средств на приют для сирот. Анна Петровна слыла в городе женщиной набожной и добродетельной, её муж, покойный коллежский советник Ковалёв, оставил семье приличное состояние и большой дом на Большой Дворянской улице.
— Анна Петровна, вы как всегда так щедры, — восхищалась одна из дам, кутаясь в свою шаль. — Двести рублей на приют, это же целое состояние!
— Что вы, что вы, — скромно опускала глаза хозяйка дома. — Господь велел помогать ближним.
Рядом с ней, в строгом сюртуке, сидел её сын Павел, уже немолодой мужчина лет сорока. Он кивал в такт разговору, время от времени поправляя очки на переносице.
Никто из гостей не мог и предположить, что в этом самом доме, этажом выше, за массивной дубовой дверью с амбарным замком, уже больше двадцати лет томится в заточении дочь Анны Петровны.
Городской пристав Иван Сергеевич Молчанов держал в руках потрёпанный конверт без обратного адреса. Письмо пришло в участок утром, и содержание его было настолько невероятным, что он несколько раз перечитал написанное.
— Товарищ пристав, что там? — поинтересовался молодой городовой Семёнов.
— Пишут, что в доме Ковалёвых держат в заточении их дочь, которая пропала двадцать пять лет назад. Помнишь эту историю?
— Я тогда ещё не родился, — пожал плечами Семёнов. — А кто пишет?
— Аноним, — хмуро ответил Молчанов. — Но проверить надо. Собирайся, поедем.
Когда через час пристав со своими людьми постучал в дверь дома Ковалёвых, открыла им сама хозяйка. Анна Петровна держалась с достоинством, только брови удивлённо приподняла.
— Господин пристав, какая неожиданность. Чем могу быть полезна?
— Нам нужно осмотреть дом, Анна Петровна. Поступил сигнал.
— Сигнал? Какой ещё сигнал? — в голосе женщины прозвучала сталь. — У меня всё в порядке, я законопослушная вдова.
— Тем не менее, я должен настоять.
Павел выглянул из гостиной, лицо его было встревоженным.
— Матушка, что происходит?
— Ничего особенного, Паша. Господа желают осмотреть наш дом. Что ж, прошу, господин пристав.
Они обошли комнату за комнатой. Всюду царил образцовый порядок, пахло воском и лавандой. Молчанов уже начал думать, что письмо было чьей-то злой шуткой, когда Семёнов окликнул его с верхнего этажа.
— Иван Сергеевич, идите сюда! Тут дверь на замке, огромный такой замок.
Пристав поднялся по лестнице. Действительно, неприметная дверь в конце коридора была заперта массивным амбарным замком, явно не для обычной комнаты.
— Анна Петровна, откройте дверь, — потребовал он.
— Там кладовая, — спокойно ответила женщина, но руки её слегка дрожали. — Старые вещи покойного мужа.
— Тогда не составит труда открыть. Ключ где?
Повисла тяжёлая тишина. Павел нервно переминался с ноги на ногу, отводя взгляд.
— Хорошо, — наконец сдалась Анна Петровна. — Ключ у меня.
Она достала из кармана платья тяжёлый ключ. Замок открылся со скрипом, и в лицо полицейским ударил такой запах, что даже видавший виды Молчанов отшатнулся. Смрад разложения, нечистот и чего-то ещё, невыразимо тяжёлого и отвратительного.
— Господи, — выдохнул Семёнов, зажимая нос платком.
Когда они распахнули окно и сорвали намертво прибитые шторы, солнечный свет хлынул в помещение. В углу, на продавленной кровати, среди гор мусора и экскрементов, сидело существо, в котором с трудом можно было признать человека.
Женщина, если это была женщина, весила не больше двадцати килограммов. Кожа обтягивала кости, волосы, когда-то тёмные и пышные, свалялись в колтуны. Она была боса, ногти обломаны до мяса. Когда свет коснулся её лица, она зажмурилась и жалобно застонала, прикрывая глаза костлявыми руками.
— Кто это? — хрипло спросил Молчанов, оборачиваясь к Анне Петровне.
Та стояла в дверях, всё такая же спокойная, только лицо стало бледным, как полотно.
— Моя дочь. Елена.
— Боже правый, — пристав подошёл ближе к несчастной. — Сколько она здесь?
— Двадцать пять лет, — тихо ответила Анна Петровна, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном.
Вся Россия тогда гудела об этой истории. Газеты пестрели заголовками, художники рисовали карикатуры, а в театрах ставили пьесы по мотивам произошедшего. Дело Ковалёвых обсуждали в гостиных и трактирах, в университетах и на базарах.
Следователь Григорий Львович Беляев вёл это дело и постепенно восстанавливал картину произошедшего. Елена Ковалёва была красавицей, в свои двадцать лет она могла выбирать из десятка женихов. Но сердце девушки принадлежало молодому адвокату Дмитрию Соколову, человеку новых взглядов, который не скрывал своих республиканских убеждений.
Для Анны Петровны и её покойного мужа это было неприемлемо. Они запрещали дочери видеться с Соколовым, устраивали скандалы, даже пытались выдать её замуж за богатого купца. Но Елена была упряма.
— Она забеременела от этого проходимца, — рассказывала следователю старая кухарка Матрёна, которая тогда служила в доме. — Хозяева в ярости были. Ребёнка родила Леночка тайком, я ей помогала. Мальчик был, крохотный такой.
— И что стало с ребёнком?
Матрёна закрыла лицо руками.
— Не знаю. Утром его не было. Хозяйка сказала, что умер, велела помалкивать. Но я слышала, как он плакал ночью. А потом тишина. Может, в приют отдали, может... — она всхлипнула. — Не знаю я, господин следователь.
После этого у Елены начались припадки. Она кричала, рыдала, сбрасывала с себя одежду и выглядывала из окна. Соседи сплетничали, репутация семьи летела под откос. Однажды вечером Анна Петровна приказала запереть дочь в дальней комнате.
— Чтобы не позорила семью, — сухо объясняла она на допросе. — Она была больна, неадекватна.
— И вы продержали её там двадцать пять лет? — не верил своим ушам Беляев.
— Сначала за ней смотрела горничная Дуняша. А муж... муж жалел её. Приходил, разговаривал, книги читал. Он любил Леночку.
— А потом?
— Муж умер десять лет назад. Дуняша тоже умерла. Новая прислуга не хотела с ней возиться, да и зачем? Еду я ей носила, воды давала. Жива была.
Следователь смотрел на эту женщину и не мог понять, как в человеческом теле может жить такое чудовище. Анна Петровна сидела перед ним, всё такая же благообразная, в чёрном платье и белом чепце, и говорила о дочери так, словно речь шла о надоевшей собаке.
— Вы понимаете, что обрекли её на страшные мучения?
— Я спасла честь семьи, — холодно ответила она.
Пока Елена гнила заживо в своей темнице, питаясь объедками и теряя рассудок, её мать и брат вели благопристойную жизнь. Они посещали церковь, жертвовали на богоугодные дела, принимали гостей. Павел работал в земской управе, пользовался уважением.
— Вы знали о сестре? — спрашивал Беляев у Павла на допросе.
Тот сидел, уставившись в пол, и нервно теребил пальцы.
— Знал. Но что я мог сделать? Матушка говорила, что так надо. Что Елена больна, опасна. Я боялся её.
— Боялись? Женщину, которая весит двадцать килограммов?
— Я не мог ослушаться матушки, — тихо ответил Павел. — У меня всегда были проблемы с головой. Врачи говорили. Я не понимал, что поступаю плохо.
Следствие так и не выяснило, кто написал ту анонимную записку. Одни говорили, что это был Павел, который испугался, что после смерти матери останется один с сумасшедшей сестрой. Другие утверждали, что новая горничная Глаша проболталась своему ухажеру, тот и написал.
Но кто бы это ни был, он спас Елену.
Молчанов вынес девушку из дома на руках, завернув в чистое одеяло. Она была лёгкой, как ребёнок. Толпа любопытных собралась у подъезда, люди ахали и крестились. Анна Петровна стояла в дверях, и на лице её не дрогнул ни один мускул.
— Кофе хотите, господин пристав? — спросила она, когда Елену увезли. — Или чаю?
Этот вопрос запомнился Молчанову на всю жизнь. Пока врачи осматривали полуживую дочь, пока составлялись протоколы, мать спокойно пила кофе в гостиной.
В больнице Елена приняла ванну. Сёстры милосердия плакали, отмывая её истерзанное тело. Она согласилась поесть, съела немного каши и выпила молока. Врачи качали головами, не веря, что организм смог выжить в таких условиях.
— Крайняя степень истощения, — записывал в карту главный врач Сергей Иванович. — Множественные язвы, дистрофия, авитаминоз. И рассудок... боюсь, рассудок уже не вернуть.
Елена сидела на больничной койке и смотрела в окно. Иногда она что-то бормотала, называла чьё-то имя. Митя. Всё время повторяла: Митя.
Никто не решился сказать ей, что её возлюбленный Дмитрий Соколов умер пятнадцать лет назад от чахотки. Он до конца жизни искал Елену, расспрашивал о ней, но Ковалёвы твердили всем, что дочь уехала к родственникам в Москву.
Суд над Анной Петровной так и не состоялся. Она умерла в тюремной камере через пятнадцать дней после ареста. Врачи говорили об апоплексическомударе, но многие шептались, что совесть всё-таки заела.
Павла приговорили к пятнадцати месяцам заключения, но его адвокат подал апелляцию. Эскулапы подтвердили, что у подсудимого действительно имеется врождённое психическое расстройство, он не мог в полной мере отвечать за свои действия. Суд оправдал его.
Воронеж ещё долго обсуждал эту историю. Дом Ковалёвых стоял с заколоченными окнами, никто не хотел в нём жить. Говорили, что по ночам там слышны стоны и плач.
Елена прожила в больнице ещё шесть лет. Она так и не поняла, что случилось, где она, почему вокруг всё изменилось. Рассудок её был разрушен окончательно. Иногда она просила принести ей зеркало, смотрела на своё изможденное лицо и не узнавала себя.
— Где та девушка? — спрашивала она у сестёр милосердия. — Красивая девушка, которая здесь была?
Ей не отвечали. Что было говорить?
Когда Елена умерла морозной зимой тысяча девятьсот седьмого года, на похороны пришли десятки людей. Многие плакали, хотя никогда её не знали. Просто плакали о жизни, которой не было, о молодости, украденной родной матерью, о любви, которая не смогла спасти.
Павел Ковалёв стоял у гроба, сутулый и постаревший. Он принёс букет белых роз и тихо попросил прощения у сестры. Никто не знает, услышала ли она его.
Анна Петровна Ковалёва сидела в своей гостиной в центре Воронежа и степенно разливала чай по фарфоровым чашкам. Её гости, дамы из местного благотворительного общества, оживлённо обсуждали предстоящий сбор средств на приют для сирот. Анна Петровна слыла в городе женщиной набожной и добродетельной, её муж, покойный коллежский советник Ковалёв, оставил семье приличное состояние и большой дом на Большой Дворянской улице.
— Анна Петровна, вы как всегда так щедры, — восхищалась одна из дам, кутаясь в свою шаль. — Двести рублей на приют, это же целое состояние!
— Что вы, что вы, — скромно опускала глаза хозяйка дома. — Господь велел помогать ближним.
Рядом с ней, в строгом сюртуке, сидел её сын Павел, уже немолодой мужчина лет сорока. Он кивал в такт разговору, время от времени поправляя очки на переносице.
Никто из гостей не мог и предположить, что в этом самом доме, этажом выше, за массивной дубовой дверью с амбарным замком, уже больше двадцати лет томится в заточении дочь Анны Петровны.
Городской пристав Иван Сергеевич Молчанов держал в руках потрёпанный конверт без обратного адреса. Письмо пришло в участок утром, и содержание его было настолько невероятным, что он несколько раз перечитал написанное.
— Товарищ пристав, что там? — поинтересовался молодой городовой Семёнов.
— Пишут, что в доме Ковалёвых держат в заточении их дочь, которая пропала двадцать пять лет назад. Помнишь эту историю?
— Я тогда ещё не родился, — пожал плечами Семёнов. — А кто пишет?
— Аноним, — хмуро ответил Молчанов. — Но проверить надо. Собирайся, поедем.
Когда через час пристав со своими людьми постучал в дверь дома Ковалёвых, открыла им сама хозяйка. Анна Петровна держалась с достоинством, только брови удивлённо приподняла.
— Господин пристав, какая неожиданность. Чем могу быть полезна?
— Нам нужно осмотреть дом, Анна Петровна. Поступил сигнал.
— Сигнал? Какой ещё сигнал? — в голосе женщины прозвучала сталь. — У меня всё в порядке, я законопослушная вдова.
— Тем не менее, я должен настоять.
Павел выглянул из гостиной, лицо его было встревоженным.
— Матушка, что происходит?
— Ничего особенного, Паша. Господа желают осмотреть наш дом. Что ж, прошу, господин пристав.
Они обошли комнату за комнатой. Всюду царил образцовый порядок, пахло воском и лавандой. Молчанов уже начал думать, что письмо было чьей-то злой шуткой, когда Семёнов окликнул его с верхнего этажа.
— Иван Сергеевич, идите сюда! Тут дверь на замке, огромный такой замок.
Пристав поднялся по лестнице. Действительно, неприметная дверь в конце коридора была заперта массивным амбарным замком, явно не для обычной комнаты.
— Анна Петровна, откройте дверь, — потребовал он.
— Там кладовая, — спокойно ответила женщина, но руки её слегка дрожали. — Старые вещи покойного мужа.
— Тогда не составит труда открыть. Ключ где?
Повисла тяжёлая тишина. Павел нервно переминался с ноги на ногу, отводя взгляд.
— Хорошо, — наконец сдалась Анна Петровна. — Ключ у меня.
Она достала из кармана платья тяжёлый ключ. Замок открылся со скрипом, и в лицо полицейским ударил такой запах, что даже видавший виды Молчанов отшатнулся. Смрад разложения, нечистот и чего-то ещё, невыразимо тяжёлого и отвратительного.
— Господи, — выдохнул Семёнов, зажимая нос платком.
Когда они распахнули окно и сорвали намертво прибитые шторы, солнечный свет хлынул в помещение. В углу, на продавленной кровати, среди гор мусора и экскрементов, сидело существо, в котором с трудом можно было признать человека.
Женщина, если это была женщина, весила не больше двадцати килограммов. Кожа обтягивала кости, волосы, когда-то тёмные и пышные, свалялись в колтуны. Она была боса, ногти обломаны до мяса. Когда свет коснулся её лица, она зажмурилась и жалобно застонала, прикрывая глаза костлявыми руками.
— Кто это? — хрипло спросил Молчанов, оборачиваясь к Анне Петровне.
Та стояла в дверях, всё такая же спокойная, только лицо стало бледным, как полотно.
— Моя дочь. Елена.
— Боже правый, — пристав подошёл ближе к несчастной. — Сколько она здесь?
— Двадцать пять лет, — тихо ответила Анна Петровна, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном.
Вся Россия тогда гудела об этой истории. Газеты пестрели заголовками, художники рисовали карикатуры, а в театрах ставили пьесы по мотивам произошедшего. Дело Ковалёвых обсуждали в гостиных и трактирах, в университетах и на базарах.
Следователь Григорий Львович Беляев вёл это дело и постепенно восстанавливал картину произошедшего. Елена Ковалёва была красавицей, в свои двадцать лет она могла выбирать из десятка женихов. Но сердце девушки принадлежало молодому адвокату Дмитрию Соколову, человеку новых взглядов, который не скрывал своих республиканских убеждений.
Для Анны Петровны и её покойного мужа это было неприемлемо. Они запрещали дочери видеться с Соколовым, устраивали скандалы, даже пытались выдать её замуж за богатого купца. Но Елена была упряма.
— Она забеременела от этого проходимца, — рассказывала следователю старая кухарка Матрёна, которая тогда служила в доме. — Хозяева в ярости были. Ребёнка родила Леночка тайком, я ей помогала. Мальчик был, крохотный такой.
— И что стало с ребёнком?
Матрёна закрыла лицо руками.
— Не знаю. Утром его не было. Хозяйка сказала, что умер, велела помалкивать. Но я слышала, как он плакал ночью. А потом тишина. Может, в приют отдали, может... — она всхлипнула. — Не знаю я, господин следователь.
После этого у Елены начались припадки. Она кричала, рыдала, сбрасывала с себя одежду и выглядывала из окна. Соседи сплетничали, репутация семьи летела под откос. Однажды вечером Анна Петровна приказала запереть дочь в дальней комнате.
— Чтобы не позорила семью, — сухо объясняла она на допросе. — Она была больна, неадекватна.
— И вы продержали её там двадцать пять лет? — не верил своим ушам Беляев.
— Сначала за ней смотрела горничная Дуняша. А муж... муж жалел её. Приходил, разговаривал, книги читал. Он любил Леночку.
— А потом?
— Муж умер десять лет назад. Дуняша тоже умерла. Новая прислуга не хотела с ней возиться, да и зачем? Еду я ей носила, воды давала. Жива была.
Следователь смотрел на эту женщину и не мог понять, как в человеческом теле может жить такое чудовище. Анна Петровна сидела перед ним, всё такая же благообразная, в чёрном платье и белом чепце, и говорила о дочери так, словно речь шла о надоевшей собаке.
— Вы понимаете, что обрекли её на страшные мучения?
— Я спасла честь семьи, — холодно ответила она.
Пока Елена гнила заживо в своей темнице, питаясь объедками и теряя рассудок, её мать и брат вели благопристойную жизнь. Они посещали церковь, жертвовали на богоугодные дела, принимали гостей. Павел работал в земской управе, пользовался уважением.
— Вы знали о сестре? — спрашивал Беляев у Павла на допросе.
Тот сидел, уставившись в пол, и нервно теребил пальцы.
— Знал. Но что я мог сделать? Матушка говорила, что так надо. Что Елена больна, опасна. Я боялся её.
— Боялись? Женщину, которая весит двадцать килограммов?
— Я не мог ослушаться матушки, — тихо ответил Павел. — У меня всегда были проблемы с головой. Врачи говорили. Я не понимал, что поступаю плохо.
Следствие так и не выяснило, кто написал ту анонимную записку. Одни говорили, что это был Павел, который испугался, что после смерти матери останется один с сумасшедшей сестрой. Другие утверждали, что новая горничная Глаша проболталась своему ухажеру, тот и написал.
Но кто бы это ни был, он спас Елену.
Молчанов вынес девушку из дома на руках, завернув в чистое одеяло. Она была лёгкой, как ребёнок. Толпа любопытных собралась у подъезда, люди ахали и крестились. Анна Петровна стояла в дверях, и на лице её не дрогнул ни один мускул.
— Кофе хотите, господин пристав? — спросила она, когда Елену увезли. — Или чаю?
Этот вопрос запомнился Молчанову на всю жизнь. Пока врачи осматривали полуживую дочь, пока составлялись протоколы, мать спокойно пила кофе в гостиной.
В больнице Елена приняла ванну. Сёстры милосердия плакали, отмывая её истерзанное тело. Она согласилась поесть, съела немного каши и выпила молока. Врачи качали головами, не веря, что организм смог выжить в таких условиях.
— Крайняя степень истощения, — записывал в карту главный врач Сергей Иванович. — Множественные язвы, дистрофия, авитаминоз. И рассудок... боюсь, рассудок уже не вернуть.
Елена сидела на больничной койке и смотрела в окно. Иногда она что-то бормотала, называла чьё-то имя. Митя. Всё время повторяла: Митя.
Никто не решился сказать ей, что её возлюбленный Дмитрий Соколов умер пятнадцать лет назад от чахотки. Он до конца жизни искал Елену, расспрашивал о ней, но Ковалёвы твердили всем, что дочь уехала к родственникам в Москву.
Суд над Анной Петровной так и не состоялся. Она умерла в тюремной камере через пятнадцать дней после ареста. Врачи говорили об апоплексическомударе, но многие шептались, что совесть всё-таки заела.
Павла приговорили к пятнадцати месяцам заключения, но его адвокат подал апелляцию. Эскулапы подтвердили, что у подсудимого действительно имеется врождённое психическое расстройство, он не мог в полной мере отвечать за свои действия. Суд оправдал его.
Воронеж ещё долго обсуждал эту историю. Дом Ковалёвых стоял с заколоченными окнами, никто не хотел в нём жить. Говорили, что по ночам там слышны стоны и плач.
Елена прожила в больнице ещё шесть лет. Она так и не поняла, что случилось, где она, почему вокруг всё изменилось. Рассудок её был разрушен окончательно. Иногда она просила принести ей зеркало, смотрела на своё изможденное лицо и не узнавала себя.
— Где та девушка? — спрашивала она у сестёр милосердия. — Красивая девушка, которая здесь была?
Ей не отвечали. Что было говорить?
Когда Елена умерла морозной зимой тысяча девятьсот седьмого года, на похороны пришли десятки людей. Многие плакали, хотя никогда её не знали. Просто плакали о жизни, которой не было, о молодости, украденной родной матерью, о любви, которая не смогла спасти.
❤️🔥 Рекомендуем вам:
— Родишь — всё пройдёт, — сказали врачи. И я поверила.