Сто восьмой годовщине Октябрьской Революции посвящается
Часа в два пополудни, за околицей завязалась вялотекущая перестрелка. Изредь, то тут, то там, звонко хлопали винтовки, да коротко и лениво взлаивали пулеметы, вздымая фонтанчики пушистого снега, распугивая стаи замерзших ворон. Им вторили, ломаясь на трескучем морозе, увенчанные пудами снежных шуб, вековые лиственницы.
«Господи Иисусе, спаси и сохрани, - оборачиваясь на божницу, мелко крестилась Пелагея Ниловна, - сызнова друг в дружку палять, супостаты! Неймется им, антихристам, кровушку людскую лить. Осатанел народ на радость нечистому. Отец супротив сына, сын супротив отца, брат супротив брата, сусед на суседа. Застила людям глаза злоба лютая. Вот он, конец света-то, нежданно, не гадано, и пожаловал. Хучь барина нашего возьми, Василь Лукича. Справный хозяин! А, уж, как благочестив да незлоблив был, умиленье одно, - продолжала монололог, Пелагея Ниловна, - а тут как застило ему, быдто с цепи сорвался, вызверился, и лютует аки злодей-душегубец. Я ж его сынка, Сереженьку, с пупеночка растила, лелеяла, а барин-то подойдет, погладит меня по голове, и молвит, - какое ты у нас золотце, Пелагеюшка! А ноне прошел мимо, с пистолем огромадным, с саблей, зверем зыркнул, и словечком не перемолвился. А мне-то, как горько стало! Да простит их Господь, не ведают, что творят. Мне б на Серёженьку хоть одним глазком глянуть, да, слухи ходят, сподобился он к большакам податься, будучи в юнкерах, да и сгинул где-то, не за понюх табаку. Ох, свят, свят, что ж это на Руси-то деется! Отрекся от нас господь вседержитель.
*****
Смеркалось. Потянул ледяной низовик, натаскивая серую простыню морозной мглы, закручивая вихрями снежную пыль. Начиналась метель. Выстрелы стихли. Ближе к навечерию, по селу, толкая прикладами в спину, прогнали полдюжины расхристанных мужиков в островерхих шлемах со звездой, и заперли в заброшенной скотобойне. Следом протащилась пара дровней, запряженная уныло опустившими головы, заиндевелыми лошадьми. Из под рогожи, присыпанной снегом зловеще торчали сапоги и белые, успевшие задубеть на морозе кисти рук убитых, со скрюченными, как пауки, пальцами. Пелагея Ниловна снова истово перекрестилась: «Молим Тя, Преблагий Господи, помяни во царствии твоем православных воинов, на брани убиенных…».
*****
За маленьким оконцем, подвывая и плача младенцем, ярилась, неистовствовала злая завируха, а в печи, как в благословенные, ныне канувшие в лету, времена, так же мирно, убаюкивающе, потрескивали дрова, навевая сладкую, дремотную истому. Ниловна приоткрыла слипающиеся глаза. Лучина, тихонько потрескивая, догорала, погружая избу в полумрак, озаряемый всполохами тлеющих в печи угольев. «Пойду-кось я, взлезу на полати, там потеплее будет, косточки погрею». Страсть, как не хотелось ей отворять дверь в промороженные сени, и таскать холодные поленья, дабы накормить ими ненасытную печь.
Не случилось ей влезть на полати, накрыться овчинным тулупом, и скоротать длинную, зимнюю ночь, ворочаясь, просыпаясь, и борясь с докучливыми старческими хворями. Глухо хлопнула давно сорванная с петли, ставня. Ниловна от неожиданности вздрогнула. Сквозь проталину в покрытом морозными узорами окошке, на неё глядела страшная, заросшая густой бородой, образина, увешанная длинными сосульками, и отчаянно машущая огромными ручищами. -Господи помилуй! – запричитала испуганная до икоты, Ниловна, - Лешак! Как есть, Лешак! Сгинь! Но «лешак» никуда не исчезал и не горел в «геене огненной», он продолжал бесшумно шевелить губами, и отчаянно жестикулировать. Ниловна несколько осмелела, продолжая всматриваться в невесть откуда появившееся существо. -Архип! Никак с того свету пожаловал! - всплеснула руками, Ниловна, и прихрамывая засеменила в сени.
Дверь, с жалобным скрипом, наконец, поддалась, и в неё, зацепив обледеневшей винтовкой притолоку, протиснулся здоровенный мужик, облепленный снегом, в солдатской шинели и красноармейском шлеме. Это был сгинувший вместе с барчуком Серёжей, его бессменный, любимый «дядька», отставной унтер, Архип. За его спиной, на двух слегах, лежал человек, укрытый овечьим полушубком.
- Доброго здравия, Ниловна, - простуженным басом просипел Архип, - чай не признала? Архип я.
- Как не признать, Архипушка? Признала, родной, признала! По первах-то, за лешака тебя приняла, спужалась, а опосля признала!
- Ну, хватит-то помелом своим бабьим махать. Подсоби человека в избу внесть. Ранетый он. Околеет ведь! По што, как квочка на насесте толчешься?! Сережа это наш, барчук.
- Хто??
- Вот же тетёха тугоухая! Сказано тебе, Сергей наш, барин молодой! Командир он наш, красный. А я при ём вестовым состою. Куда ж я без него? Сызмальства за им, как нитка за иголкой.
- Ах, ты, беда-то какая! – запричитала скороговоркой Ниловна, - Сереженька, кровинушка моя! Голубчик ты наш! Да, я ж тебя выпестовала, выкормила, заместо мамки была, а ты взял да и сбёг не предупредимши! Нешто это по- божески?
- Цыц, старая! Расквохталась. Куды его?
- А, ты, не стой, как пень-колода! К печи его, сердешного! Отогреем, рану погляжу. К заутреней в подклеть его снесем.
- Негоже мне, Ниловна, до заутреней тут торчать, как мочалу на колу. Прознают, несдобровать мне. Не станут гадать, да думать: красный я, белай, али в горошек. Отведут к яру, да и расшлепают не заморачиваясь.
- Окстись, Архипыч! Кто ж посмеет тебя шлёпать? Барин наш тут хозяинует!
- Нет у нас бар, Ниловна. Отменили мы их. А Василь Лукич теперича, не барин для нас! Вражина он, и кровопивец народный! Вот так! А Сережу-то побереги. Не станет его стрелять Василь Лукич. Плоть от плоти он его. Ну, прощевай, Ниловна, до своих подамся. Сергей Василича вызволять надобно.
- Коли так, иди, Архипыч. Благослови тя Господь. Ох, коловерть людская ныне учинилась, - горестно сокрушалась Ниловна, - не приведи господь!
*****
Двое караульных, рядовой и фельдфебель, приплясывая на морозе, непослушными пальцами, безуспешно пытались прикурить непокорную самокрутку: - Гляди, Микола, енто хто там как заяц, по сугробам скакает? – указывая на сгорбившуюся фигуру, спросил маленький щуплый солдатик своего товарища.
- Тю! Та кажись, краснопузый! А, ну, лупани по нему, Тимоха!
- Та, чой-то, глаза снегом припорошило, – ответил щуплый.
- Я вот те щас, как припорошу! А, ну, дай сюды винтарь! У меня затвор с морозу приклинило.
Как сломанная, сухая ветка, щелкнул выстрел. Архипыч, нелепо, взмахнул руками, выгнулся, как будто взывал к всевышнему и, медленно, повалился в сугроб.
- Есть! Доскакался, - удовлетворенно потирая озябшие руки, сказал Мыкола.
- Пойдем, глянем? Можа живой ишшо?
- Ды, на кой ляд он здался! Хай померзнить до утра. Завтрева всё доложу Василь Лукичу, нехай разбираются. Наше дело служивое. Уконтрили вражину, и ладненько.
- Ты… эт… Микола, про меня-то, их высокоблагородию не сказывай?
- Ды, нужон ты, мне, как репях на гузне, - добродушно проворчал фельдфебель Микола.
Кто забыл поставить ЛАЙК!)
Уважаемые читатели ! Спасибо всем, кто проявил интерес к рассказу: оценивайте, делитесь прочитанным рассказом со своими друзьями и знакомыми ). Только от Вас зависит быть или не быть каналу. Доброго здоровья и всех благ Вам и вашим близкими!
Для тех кто не читал предлагаю к прочтению рассказы. Выбирайте и читайте