-Оля! Ты все же проверься в понедельник. Не нравишься ты мне совсем. Бледная вся, глаза какие-то ... – Мария Львовна опустилась в кресло рядом со мной, расправив изящной рукой складки своей брендовой юбки. Ее взгляд, отточенный годами медицинской практики, просканировал меня с головы до ног, будто рентгеновский аппарат. Она покачала головой, и ее выдох прозвучал как приговор. – Совсем никакой. Может, давление?
Денис и Дима, закончив свой короткий, но насыщенный подтекстом ритуал знакомства, отошли в сторону, с головой погрузившись в деловые переговоры. Я только-только успела выровнять дыхание, загнать обратно в грудь вырвавшееся было сердце, а тут она со своими материнскими, но оттого не менее тягостными, намеками.
– Спасибо, Мария Львовна, все хорошо, – заставила себя улыбнуться, почувствовав, как трещинки на ,,маске ,, на моем лице вот-вот разойдутся. – Просто... голова раскалывается. От музыки, от гомона, от всего этого... блеска. Я выйду во двор, на воздух.
– Иди, иди, подыши, – она кивнула с видом понимающего начальства. – Я скажу Диме, чтобы не волновался.
Я поднялась, стараясь, чтобы движения были плавными, хотя ноги снова стали ватными. Проклиная в душе высоченные каблуки, я пробиралась к выходу, лавируя между столиками, стараясь стать невидимкой, раствориться в толпе. Особенно для него. Одно лишь его присутствие в зале ощущалось кожей – как смена атмосферного давления перед грозой.
Денис. Ден. Рэмбо.
Имя, от которого сжималось горло. Я всеми силами, все эти десять лет, пыталась забыть. Стереть, вычеркнуть, вытравить его из памяти кислотой повседневности, новыми заботами, благоустроенной жизнью с Димой. Казалось, получилось. Память затянула раны, как земля затягивает воронку. И вот... прошлое настигло меня. Не просто напомнило о себе, оно ворвалось в мой выстроенный, предсказуемый мир в самый неподходящий момент, когда я перестала ждать, искать в толпе похожую спину, когда, наконец, убедила себя, что забыла.
Забыла? Нет. Наша память – та еще шутница и предательница. Она прячет самое важное и болезненное на самое дно, чтобы в один прекрасный день выбросить это на берег, как обломки кораблекрушения. Сегодня... сейчас... я не просто увидела его. Я почувствовала. Его запах – смесь дорогого табака, свежего воздуха и чего-то неуловимого, дикого, чисто мужского – я ни с чьим не спутаю. Он ударил в голову, как удар хлыста, отбросив меня на десять лет назад.
– Господи! Ну зачем? Почему именно сейчас? – прошептала я, выйдя на прохладный ночной воздух.
Двор был залит светом, неестественным и ярким, как на сцене. Низкие садовые фонари бросали романтические блики на стриженые газоны, а мощные прожектора, спрятанные в кронах деревьев, выхватывали из тьмы аллеи и дом, создавая ощущение тотальной, почти тюремной освещенности. Светло было как днем, но без дневного тепла и уюта.
Я пошла, не разбирая дороги, унося подальше от музыки и смеха. Наконец, в глубине парка, за большим искусственным прудом, в котором бездушно отражались электрические звезды, я увидела ее, большую, круглую белую беседку в классическом стиле. Ротонда. Именно то, что мне сейчас было нужно. Убежище.
Запахнув полы легкого пальто, я вошла под ее купол. Звуки оркестра доносились сюда приглушенно, словно из другого измерения. Я опустилась на холодную каменную скамью, прислонилась спиной к колонне и прикрыла глаза. И позволила памяти унести меня туда, в тот мартовский вечер, в мой родной город, затерянный в центральной России.
Я родилась и выросла в старом купеческом городе, дремавшем на берегу широкой, ленивой реки. Он был полон дореволюционных особняков с покосившимися ставнями и кондовой, неторопливой жизнью. Мы жили в «спальном» микрорайоне на самой окраине, где панельные пятиэтажки и девятиэтажки вплотную подступали к стене векового соснового бора. Сосны... я могла высунуться из окна своей комнаты и потрогать иголки ближайшей великанши. Весь район был миром в миниатюре: школа, детский сад, ПТУ, гигантский приборостроительный завод, где мама, женщина со стальным стержнем внутри, работала начальником химической лаборатории. Папа был технологом на пивзаводе – душистом, шумном царстве солода и хмеля. Прямо перед тем, как грянули лихие 90-е, его назначили директором. Мы тогда праздновали всей семьей. Но с приходом «демократии» все полетело в тартарары. Пивзавод продавали, перепродавали, а потом и вовсе закрыли. «Стратегически важный» приборостроительный завод тоже оказался никому не нужен и был распродан по частям, как туша на бойне.
Мои родители, оказавшись в 1993 году на пепелище своих карьер, не сломались. Как и многие тогда, они подались в «челноки». Сначала торговали на местном рынке дешевым ширпотребом, пахнущим дальними странами и поездами. Через год, скопив денег, открыли свой первый, крошечный магазинчик обуви. Так и пошло-поехало... Сейчас у них целая сеть из четырех магазинов. Они выстояли.
А тогда был 1995 год. Мне шел семнадцатый год. Десятый класс. Я была «зубрилой», «синим чулком», девочкой, которая точно знала, что ее спасение в учебе. Я грезила медицинским институтом. Готовилась к экзаменам как одержимая.
Мама, с ее железной волей, договорилась с нашей классной руководительницей, Евдокией Семеновной, о дополнительных занятиях по химии и биологии. Евдокия Семеновна была местной легендой. Ее боялись и обожали. Ее ученики с легкостью поступали в лучшие вузы страны. Она не просто учила – она вдалбливала науку в головы, используя методики, опережавшие школьную программу на несколько лет.
Мне «повезло» попасть под ее крыло. Я шла на золотую медаль, была старательной, тихой, целиком погруженной в учебу. Никаких мальчиков, дискотек, свиданий. При моей маме... Боже упаси! Она была нашим семейным лидером, строгим и бескомпромиссным генералом. Папа, добрый и мягкий, всю жизнь мирно существовал под ее каблуком.
И вот, мартовские каникулы. Все мои одноклассники отдыхали, гуляли, дышали предвесенней свободой. А я, как каторжная, училась без выходных.
Тот самый день. Воскресенье. Родители с утра уехали в Москву за новой партией товара. У меня к четырем часам – занятие у Евдокии Семеновны.
В то время маршруток не было, только вечно переполненные автобусы и такси, которое мы могли позволить себе лишь в крайних случаях. Та поездка превратилась в испытание. Автобус ждала вечность. И, что было странно для выходного дня, на конечной остановке в нашем районе вышла только я.
Мне предстояло пройти метров пятьсот до дома. Путь лежал по безлюдной улице, мимо огромного пустыря, заросшего дикой вишней и бурьяном. Это место было проклятым. Еще когда я училась в начальной школе, здесь нашли погибла девочка. Она встретила маньяка. Он изн@силовал ее, задушил, а потом отволок в ближайший лес, бросил в яму и присыпал листвой. Помню, как весь город искал ее. Нашли только когда тот нелюдь, не выдержав мук совести, сам явился с повинной.
Я шла быстро, почти бежала, сердце колотилось где-то в горле. Хотелось пролететь это проклятое место, не дыша! Но не получилось.
– Куда спешит такая цыпа? – из-за покосившегося забора, будто из-под земли, выросли три фигуры. Наш район всегда считался неблагополучным, его даже в шутку называли «цыганским кварталом». Рядом несколько улиц населяли они. Даже барон жил здесь в огромном двухэтажном доме. Эти парни были его плотью и кровью. Самый крупный, коренастый, с тупой жестокостью в маленьких глазах, блокировал мне путь.
Я попыталась резко обойти их, сделать вид, что не слышала. Не вышло. Они окружили меня плотным кольцом. Их взгляды, наглые, оценивающие, скользили по мне, и я без слов понимала, что им нужно. От этих взглядов становилось тошно.
– Мы нежные! Чего испугалась? – тот, что побольше, хрипло рассмеялся и потянулся ко мне, чтобы обнять. От него пахло перегаром и потом.
– Я... я... у меня есть деньги! – выдавила я, пытаясь говорить твердо, но голос предательски дрожал. – И... и цепочка с крестиком. Золотые. Берите и отпустите!
– Ха! Зачем нам это? – он фыркнул, и слюна брызнула мне на куртку. – Нам ты понравилась! Да, братаны? Будет весело!
Все трое заржали, закивали как марионетки. Коренастый схватил меня за рукав куртки, его пальцы впились в ткань, и он уже потащил меня в сторону густых зарослей, в ту самую чащу вишняка. Земля под ногами поплыла.
– Не надооо! – закричала я, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. Отчаяние сдавило горло. – Отстаньте!
– Эй! Девочка же сказала НЕТ! – раздался новый голос. Резкий, с хрипотцой, полный спокойной уверенности.
Из тени старого сарая вышел парень. Лет двадцати. На нем был спортивный костюм, синий с кричаще-желтым , под «Адидас», кроссовки и потертая кожаная куртка. Такая была тогда в диком почете у местной шпаны. – Селезень! Руки убрал! – приказал он, и в его тоне не было места для возражений.
Коренастый, которого назвали Селезнем, замер, а потом лицо его расплылось в подобострастной ухмылке.
– Рембо! Здорово, братан! – он отпустил мою руку и протянул свою для приветственного «рукопожатия». Двое других, будто по команде, выплюнули сигареты и тоже протянули ладони. – Мы это... смотри, какая цыпа! Клевая чикса! Ты с нами?
– Селезень! Ты не понял? – голос Рембо стал тише, но от этого еще опаснее. – Руки убери от... это моя... девчонка! Б...ть! И... сдрысьте отсюда на х...! Быстро!
Он сделал шаг вперед и встал рядом со мной. Потом его рука легла мне на плечо, властно и обжигающе. Я совсем потерялась. От страха, от неожиданности, от этой стремительной смены событий. Я замерла, не в силах пошевелиться.
– Поняли! Извиняй! Не знали! Ты... это... Рембо... – залепетал Селезень, и вся его наглость куда-то испарилась.- Мы чо! Мы...
– Все! Валите уже на х...! – бросил им Рембо, и трое, не сказав больше ни слова, растворились в сумерках так же быстро, как и появились.
А я... я стояла, и мир плыл у меня перед глазами. Еще мгновение – и грохнулась бы в обморок прямо в грязный мартовский снег.
– Идем! Почему одна? Так поздно? – его голос прозвучал совсем рядом. Он потянул меня за руку, по направлению к огням домов, к безопасности.
– Я... я... от репетитора, – только и смогла выдавить я, и тут же предательские слезы хлынули из глаз ручьем, смывая всю гордость. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, ноги отказывались слушаться.
– Все! Это... ну... не реви! – он растерянно обнял меня, его объятия были неловкими, угловатыми, будто он не знал, как обращаться с плачущими девушками. – Все! Кончено. Теперь... теперь тебя никто не тронет. Ты ж... ты ж для всех теперь моя... девушка!
Он произнес это с такой простой, почти наивной уверенностью, словно только что поставил печать на важном документе. И для всего нашего района, этой кипящей жизнью окраины, это действительно был закон. Закон, который спас меня тогда, в тот мартовский вечер, и который перевернул мою спокойную жизнь почти на год, который, спустя десять лет, снова ворвался в мою жизнь, угрожая разрушить все, что я так старательно выстраивала.
________________________
СПАСИБО ВСЕМ ЗА ДОЧИТЫВАНИЯ, ПОДПИСКУ, ПРОСМОТР РЕКЛАМЫ, ЛАЙКИ, КОММЕНТАРИИ И ДОНАТЫ. Подписывайтесь на мой канал. Хотите стать героями моих рассказав ? Пишите на почту sveta370@mail.ru.