Анна смотрела на список, и буквы плыли перед глазами. «Заказать торт „Прага“ (двухъярусный!)», «Обзвонить гостей (список у мамы)», «Купить скатерть (только лён, не синтетику!)», «Согласовать меню с рестораном». Каждый пункт был написан размашистым, властным почерком свекрови, Виктории Петровны, и ощущался как очередной камень, который Анна должна была взвалить на свои плечи. Юбилей мужа, его пятидесятилетие, незаметно превратился в бенефис его матери.
Телефон на кухонном столе зажужжал, и на экране высветилось «Мама Олега». Анна вздохнула и провела пальцем по экрану.
— Да, Виктория Петровна, здравствуйте.
— Анечка, деточка, я по поводу меню, — защебетал голос в трубке, сладкий, как пересахаренное варенье. — Я тут подумала, заливное из судака — это как-то… простовато. Давай лучше закажем стерлядь. И ещё, я говорила с тётей Зиной из Сызрани, она очень хочет приехать. Ты же найдёшь, где её разместить? У вас диван в гостиной такой удобный.
Анна прикрыла глаза. Тётя Зина, которую она видела один раз в жизни на собственной свадьбе, славилась скандальным характером и любовью к чужим холодильникам.
— Виктория Петровна, у нас и так уже сорок человек. Ресторан больше не вмещает. И стерлядь… она же в три раза дороже.
— Ой, ну что за мелочи, Анечка! — в голосе свекрови прорезались стальные нотки. — Юбилей у сына раз в жизни бывает! Неужели мы будем экономить на родных? Олежек ведь не одобрит. Ты поговори с ним.
Разговор, как всегда, закончился ничем. Точнее, он закончился тем, что Анна повесила трубку с тяжёлым сердцем и новым пунктом в списке дел: «Найти раскладушку для тёти Зины».
Вечером пришёл с работы Олег. Он устало опустился на стул, пока Анна накладывала ему ужин.
— Мама звонила, — начала она осторожно, ставя перед ним тарелку с гречкой и котлетой. — Просит стерлядь вместо судака. И тётю Зину позвала.
Олег, не отрываясь от тарелки, пожал плечами.
— Ну, пусть будет стерлядь. Мама плохого не посоветует. И тётя Зина… ну что ж, родственники. Поставим ей раскладушку. Мама же хочет, чтобы все порадовались.
— Олег, мы не укладываемся в бюджет, — Анна села напротив. — Совсем. Я вчера считала, мы уже вышли за рамки на тридцать тысяч. А со стерлядью и дополнительными гостями…
— Ань, ну что ты начинаешь? — он недовольно поднял на неё глаза. — Это же мой юбилей. Мама хочет сделать как лучше. Она всю жизнь для меня старалась, я не могу ей отказать в такой малости. Давай не будем всё портить из-за денег. Что-нибудь придумаем.
«Что-нибудь придумаем» — это была его коронная фраза. Обычно она означала, что придумывать придётся Анне. Брать подработку, ужиматься в расходах, выкручиваться. А он и его мама будут наслаждаться праздником, устроенным «для всех».
На следующий день Виктория Петровна нагрянула лично. Впорхнула в квартиру, как дорогая фарфоровая статуэтка, распространяя вокруг себя облако французских духов и ауру тотального контроля.
— Анечка, я принесла тебе помочь! — заявила она с порога, протягивая ей торт в коробке. — Это к чаю. А теперь показывай, что ты тут наготовила к приезду дорогих гостей.
Её «помощь» заключалась в методичной ревизии холодильника и кухонных шкафов.
— Ой, а почему салат с курицей, а не с языком? Язык нежнее. И масло… деточка, ну кто сейчас покупает такое масло? Есть же финское, оно хоть и дороже, но вкус… совершенно другой! — она говорила это не со зла, нет. Она говорила это с непоколебимой уверенностью человека, который точно знает, «как надо», и искренне недоумевает, почему другие этого не понимают.
Анна молча стискивала зубы и улыбалась. Она чувствовала себя не хозяйкой в собственном доме, а нерадивой прислугой, проходящей внеплановую проверку. Олег, заглянувший на кухню, лишь одобрительно кивал на мамины замечания.
— Вот видишь, Ань, мама дело говорит. У неё опыт.
Апогеем стал разговор о подарке. Анна несколько месяцев откладывала деньги со своих заказов — она была неплохой швеёй и брала работу на дом. Она мечтала купить новую швейную машинку с оверлоком, её старенькая «Чайка» уже дышала на ладан. Она почти накопила нужную сумму. И вот, когда свекровь вышла в коридор, чтобы ответить на звонок, Олег подошёл к Анне и заговорщически прошептал:
— Ань, тут такое дело… Маме так понравилось одно колье в витрине, когда мы мимо проходили. Она вздыхала… Я подумал, может, мы ей его подарим? В благодарность за организацию юбилея.
— Олег, ты в своём уме? — прошептала Анна в ответ. — У нас денег нет на стерлядь, а ты о колье!
— Ну я подумал… Ты же откладывала. На свою эту… машинку. Ну машинка же подождёт, правда? А маме будет так приятно! Это же память.
В этот момент Анна поняла, что стоит на краю пропасти. Он даже не спросил. Он уже всё решил. Её деньги, её труд, её маленькая мечта — всё это было лишь ресурсом для удовлетворения желаний его мамы.
— Нет, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Мои деньги мы трогать не будем.
Олег нахмурился, в его взгляде промелькнуло удивление и досада, будто любимая собака вдруг отказалась выполнять команду.
— Ты становишься какой-то жадной, Аня.
Эта фраза стала последней каплей. Чаша терпения, наполнявшаяся двадцать лет мелкими обидами, проигнорированными просьбами и тихими слезами, переполнилась.
В кухню вернулась сияющая Виктория Петровна.
— Ну что, мои дорогие, я договорилась! Тётя Зина приедет в пятницу утром! Анечка, ты же приготовишь свои фирменные сырники к её приезду? И постели ей, пожалуйста, на диване, раскладушка — это так неудобно для её больной спины.
Она говорила, не замечая напряжения, повисшего в воздухе. Она смотрела на сына, на свою империю, центром которой был её драгоценный Олежек, а Анна — лишь полезной планетой на его орбите.
Анна медленно подошла к столу. Взяла список, написанный рукой свекрови. Прочитала его ещё раз. И вдруг рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, но от этого смеха у Олега и его матери по спине пробежал холодок.
— Что-то не так, деточка? — настороженно спросила Виктория Петровна.
Анна подняла на неё глаза. В них больше не было ни усталости, ни смирения. Только холодная, спокойная ярость.
— Всё не так, Виктория Петровна. Всё. С самого начала.
Она повернулась к мужу, который смотрел на неё с открытым ртом.
— Ты спрашивал, что мы придумаем с деньгами на твой юбилей? Я придумала. Мы его отменяем.
— Что? — хором выдохнули Олег и его мать.
— Я сейчас позвоню в ресторан и отменю заказ. Обзвоню всех гостей и скажу, что праздника не будет. По причине… моего нервного срыва, — она горько усмехнулась. — И деньги, которые я копила, я потрачу. На новую швейную машинку. И, пожалуй, на билет куда-нибудь к морю. Одной.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Виктория Петровна, её лицо исказилось. — Ты портишь моему сыну праздник! Это эгоизм!
— Эгоизм? — Анна шагнула к ней. — Эгоизм — это требовать стерлядь, когда в семье нет денег. Эгоизм — это селить в чужой квартире своих родственников, не спросив хозяйку. Эгоизм — это залезать в карман к жене, чтобы купить побрякушку для мамы!
Она перевела взгляд на мужа, который так и стоял, не в силах вымолвить ни слова.
— Двадцать лет, Олег. Двадцать лет я была для вас удобной. Бесплатная кухарка, уборщица, организатор праздников. Человек, чьи желания и мечты всегда могут «подождать». Хватит. Я больше не хочу ждать. Я хочу жить.
Она взяла сумку Виктории Петровны, её элегантное пальто, и протянула ей. Её голос прозвучал тихо, но в оглушительной тишине кухни каждое слово ударило, как хлыст.
— Выметайтесь, Виктория Петровна, и прихватите своего дорогого сыночка. Никакого юбилея не будет.
Свекровь задохнулась от возмущения, схватила свои вещи и, бросив на Анну полный ненависти взгляд, вылетела за дверь. Олег остался стоять посреди кухни, растерянный и жалкий.
— Аня… ты же несерьёзно? Мама обидится…
— Пусть обижается, — Анна медленно, с наслаждением, разорвала список дел на мелкие-мелкие кусочки. — А ты иди за ней. Утешь. Купи ей колье. Только уже не за мой счёт. Дверь закроешь с той стороны.
Она села за стол и налила себе стакан воды. Руки немного дрожали. Из коридора донёсся щелчок закрывающейся двери. В квартире стало тихо. Так тихо, как не было уже много-много лет. И в этой тишине Анна впервые за долгое время почувствовала не одиночество, а свободу.