Чайник на плите зашипел тонко, настойчиво, выдергивая меня из оцепенения. Я смотрела в окно своей однокомнатной квартиры на пятом этаже старой хрущёвки. Деревья во дворе уже почти облетели, и голые ветки царапали серое ноябрьское небо. Всё как всегда. Та же кастрюля с супом на плите, тот же скрипучий паркет под ногами, тот же вид из окна. Только я была уже другой. В сумке, на дне, лежал ключ. Тяжёлый, старомодный, от двери в другую жизнь, о которой никто не знал.
Телефон, лежавший на столе экраном вверх, завибрировал. На дисплее высветилось «Вера-сестра». Я вздохнула и сняла чайник с огня. Звонок сестры был таким же неотвратимым явлением, как смена времён года.
— Лиза, привет! Ты не занята? — голос Веры, как всегда, звучал так, будто она бежала марафон и говорила на последнем издыхании.
— Привет. Нет, чай собиралась пить. Что-то случилось?
— Ой, да что у нас может случиться нового? Всё по-старому! — она театрально вздохнула. — Дети опять сопливят, отопление еле греет. Серёжа мой опять с начальником сцепился, сидит, на весь мир дуется. А у нас же ещё ипотека эта, будь она неладна! Я сегодня платёж вносила, так руки тряслись. Лиза, я не знаю, как мы следующий месяц проживём.
Я молча слушала, прихлёбывая горячий чай. Этот монолог я знала наизусть, менялись только детали: то дети болеют, то у мужа проблемы, то сапоги у неё порвались. Финал всегда был один.
— Лиз, у тебя не будет до зарплаты тысяч пять? Я отдам, честное слово, как только Серёже премию дадут.
Раньше я бы тут же согласилась. Сняла бы со своей скромной сберкнижки, урезав собственные расходы. Я же одна, мне много не надо. Сын Кирилл студент, живёт в общежитии, ему я и так помогаю. А Вере тяжело, у неё семья, двое детей. Так говорила мама, так привыкла думать и я. Но сегодня что-то внутри меня воспротивилось.
— Вер, у меня сейчас совсем нет свободных денег, — сказала я ровно, сама удивляясь своему спокойствию. — Сама на мели сижу.
На том конце провода повисла оглушительная тишина. Вера явно не ожидала такого ответа.
— А… Понятно, — наконец протянула она холодно. — Ну ладно. Справлюсь как-нибудь. Не в первый раз. Пока.
Короткие гудки. Она даже не спросила, как у меня дела. Я поставила чашку на стол. Старый кухонный стол, который достался мне ещё от родителей, покачнулся. Одна ножка у него была короче, и я вечно подкладывала под неё сложенную вчетверо газету. Всё в этой квартире было временным, шатким, требующим ремонта или замены. А там, в квартире на проспекте Мира, были высокие потолки, лепнина и дубовый паркет, которому, казалось, сносу не будет.
Квартира эта свалилась на меня как снег на голову. От двоюродной бабушки, которую я видела всего пару раз в глубоком детстве. Никто из родни с ней не общался, считали её странной и нелюдимой. А она взяла и оставила свою двухкомнатную «сталинку» мне. Нотариус, сухопарая женщина в очках, сказала, что в завещании так и написано: «Елизавете, потому что у неё глаза добрые и она никогда ничего не просит».
Первой моей мыслью было, конечно же, всем рассказать. Порадовать маму, сестру. Представить, как мы будем там делать ремонт, как Верины дети смогут бегать по просторным комнатам. Но что-то меня остановило. Какое-то шестое чувство, инстинкт самосохранения. Я просто сказала, что ездила по делам, и спрятала документы в дальний ящик комода. И решила подождать. Просто посмотреть, что будет.
Прошла неделя. В воскресенье, по традиции, я поехала к маме. Брат Павел уже был там, сидел в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу. Он у нас бизнесмен, своя небольшая строительная фирма, всегда одет с иголочки и смотрит на всех немного свысока.
— Лиза, привет! А мы тут как раз о тебе говорили, — улыбнулась мама, ставя на стол пирог с капустой.
— И что же вы обо мне говорили? — я насторожилась.
— Да вот, Паша идею подкинул, — засуетилась мама. — Вера же звонила, жаловалась, что им совсем тесно. Дети растут. А ты одна в своей квартирке. Может, разменяешь её? Возьмёшь себе комнатку где-нибудь, а разницу сестре отдашь? Им на первый взнос по ипотеке побольше как раз бы хватило.
Я посмотрела на Павла. Он отхлебнул чай и сказал своим менторским тоном:
— Лиз, ну подумай сама. Это же разумно. Тебе одной хоромы не нужны. А у Веры семья, им надо расширяться. Ты бы им очень помогла. Это был бы правильный, семейный поступок.
В горле встал ком. Они уже всё за меня решили. Разменять мою единственную крышу над головой, моё убежище. Не спросив, хочу ли я этого. Я вдруг поняла, что в их глазах я не отдельный человек. Я — ресурс. Функция. Сестра, которая должна помочь. Дочь, которая должна войти в положение.
— Я не буду ничего менять, — сказала я тихо, но твёрдо.
— Это ещё почему? — взвилась мама. — Ты о сестре подумала? Ей так тяжело!
— Это эгоизм, Лиза, — поджал губы Павел. — Чистой воды эгоизм. Мы же семья.
— А когда ты, Паша, купил себе новую машину, ты предложил Вере отдать старую? — неожиданно для себя спросила я. — У неё-то вообще никакой нет.
Павел поперхнулся.
— Это совсем другое! Я на эту машину заработал!
— А я на свою квартиру нет? Я содержу её, плачу за неё. Это моё.
Разговор тогда закончился скверно. Мама обиделась, Павел уехал, хлопнув дверью. А я впервые в жизни не чувствовала себя виноватой. Я чувствовала злую, холодную правоту.
После этого родные будто с цепи сорвались. Вера звонила и плакала в трубку, говорила, что я разрушаю её семью, что её дети будут расти в нищете, и всё из-за моего упрямства. Мама причитала, что я бессердечная, что не ценю семью и что она меня не так воспитывала. Павел больше не звонил, видимо, считая ниже своего достоинства разговаривать с такой эгоисткой.
Всё это время я жила двойной жизнью. Днём я работала в своей библиотеке, выслушивала упрёки родных, а вечерами ехала на проспект Мира. Я отмывала окна, оттирая многолетнюю пыль, циклевала паркет, сдирая старый тёмный лак. Я делала это всё сама, медленно, с наслаждением. Эта квартира становилась моим местом силы. Сидя на подоконнике в пустой, гулкой комнате и глядя на огни большого города, я думала о том, как всё просто и страшно устроилось. Я поняла одну вещь, и как-то раз, разговаривая с единственной близкой подругой, отчётливо её сформулировала: «Я умолчала о доставшейся мне квартире — и мне открылась подлинная суть моих родных». Им была не нужна я. Им нужны были мои квадратные метры, мои деньги, моё время, моё согласие быть удобной.
Самый страшный разговор состоялся через месяц. Мне позвонила мама и сказала, что Вере совсем плохо, давление подскочило, чуть ли не в больницу увезли.
— Это всё ты! Ты её доконала своим безразличием! — кричала мама в трубку. — Я требую, чтобы ты немедленно приехала!
Я приехала. Вера лежала на диване, бледная, с мокрым полотенцем на лбу. Муж её, Сергей, мрачно сидел на кухне. Мама металась по квартире, гремя склянками с лекарствами.
— Ну что, добилась своего? — прошипела Вера, едва я вошла в комнату. — Довольна? Сестру в могилу сводишь!
— Вера, прекрати, — попыталась я её урезонить.
— А что «прекрати»? Что?! Тебе жалко для родной сестры? Ты же одна как перст, зачем тебе эта квартира? Умрёшь, и стены эти есть будут? А у меня дети! Им жить где-то надо!
И тут меня прорвало. Весь этот месяц молчания, обид и работы в одиночестве вылился наружу.
— Да, Вера, представь себе, мне жалко! — закричала я так, что даже Сергей на кухне подскочил. — Мне жалко отдавать то, что принадлежит мне! Я всю жизнь живу для вас! Тебе деньги нужны — бежишь к Лизе. С детьми посидеть — к Лизе. Маме на дачу помочь — Лиза поедет! А кто-нибудь из вас хоть раз спросил, чего я хочу? Может, я не хочу всю жизнь ютиться в конуре с шатким столом! Может, я хочу пожить для себя!
Я перевела дух и уже спокойнее добавила:
— И кстати, о квартире. Я её не меняю. Я в неё переезжаю.
В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом. Мама застыла с пузырьком корвалола в руке. Вера села на диване, забыв про своё давление.
— В… в какую квартиру? — выдавила она.
— В свою. В новую. Мне в наследство досталась. Двухкомнатная, на проспекте Мира.
Лицо Веры исказилось. Это была не радость за сестру. Это была смесь зависти, злобы и… обиды. Обиды за то, что от неё утаили такой ценный ресурс.
— Ты… У тебя есть другая квартира? И ты молчала? Ты смотрела, как мы мучаемся, и молчала?
— Я не молчала. Я проверяла, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — И, к сожалению, всё проверила.
Я развернулась и пошла к выходу. В спину мне неслось мамино: «Лиза, как ты могла! Это же предательство!»
Я не обернулась.
Переезжала я налегке. Большую часть старой мебели просто выбросила. В новую квартиру я заносила только книги, одежду и несколько дорогих сердцу мелочей. Кирилл, мой сын, приехал помочь. Он единственный, кому я рассказала всё с самого начала.
— Мам, ты всё правильно сделала, — сказал он, прикручивая полку в гостиной. — Ты слишком долго жила для других. Пора пожить для себя.
— Они, наверное, меня никогда не простят, — сказала я, глядя в окно.
— А ты их простишь? — спросил он.
Я не ответила.
Первое время было тихо и пусто. Никто не звонил. Сначала было непривычно, даже одиноко. А потом я начала дышать. Полной грудью. Я записалась на курсы итальянского, о которых мечтала лет двадцать. Я стала ходить в театр. Я купила себе большой, основательный обеденный стол из массива дуба. За ним не страшно было опереться локтями.
Первой позвонила мама, где-то через полгода. Голос у неё был тихий, виноватый. Спрашивала, как у меня дела, как здоровье. Про квартиру не сказала ни слова. Я разговаривала с ней ровно, спокойно. Без обиды, но и без прежней готовности тут же броситься на помощь.
Вера написала сообщение ещё через пару месяцев. Короткое: «Лиз, извини. Я была неправа». Я ответила просто: «Проехали».
Они приезжали ко мне в гости. Один раз. Все вместе. Сидели за моим новым столом, пили чай с тортом и говорили о каких-то пустяках. Было неловко, натянуто. Будто между нами стояла невидимая стеклянная стена. Той прежней, удушающей близости больше не было. Но, может, это и к лучшему.
Иногда, вечерами, я сижу в кресле у окна, смотрю на огни города и думаю о том, что у каждого человека есть своя цена. Не в деньгах. А в поступках, в словах, в отношении. Мои родные мою цену не разглядели. А я… я просто перестала продавать себя за бесценок. Даже самым близким. Наверное, это и называется — обрести себя.