Ключ в замке провернулся с привычным, усталым скрипом. Лена вошла в квартиру и на секунду замерла, прислушиваясь. Тишина. Но это была не та благословенная тишина, когда дом отдыхает вместе с тобой, а вязкая, напряженная тишина, какая бывает в комнате с тяжелобольным. Квартира болела. Болела безденежьем, несбывшимися надеждами и пылью, которая тонким слоем покрывала полки с его, Олега, сокровищем.
Она сняла пальто, повесила на крючок. Прошла на кухню, машинально отмечая детали: на столе кружка с недопитым чаем, рядом блюдце с крошками от печенья. Гора посуды в раковине, которую она мыла сегодня утром. Значит, Олег вставал. Может, даже выходил из своей «мастерской».
Его комната, бывшая детская, теперь называлась именно так — мастерская. Там, на специально сделанных под заказ стеллажах, застыли в вечном бою целые армии. Римские легионеры, рыцари-крестоносцы, гренадеры Наполеона. Оловянные, пластиковые, meticulously раскрашенные солдатики. Его страсть. Его работа, как он любил говорить.
Лена открыла холодильник. Пусто. Точнее, не совсем. Одинокий пакетик молока, полбанки соленых огурцов и засохший кусок сыра. Зарплата будет только через три дня. Она вздохнула и достала из сумки пакет с картошкой и луком. Будет жареная картошка. Опять.
— Лен, это ты? — раздался голос из «мастерской». Недовольный, будто ее приход нарушил какой-то важный творческий процесс.
— Я, кто же еще, — ответила она, включая воду, чтобы помыть картошку.
Олег появился в дверях кухни. В свои тридцать пять он выглядел как вечный студент: растянутая футболка, домашние штаны с вытянутыми коленками, взъерошенные волосы. Только глаза были не студенческие — усталые и колючие.
— Что-то на ужин будет? Я тут фигурку доделываю, прусского улана, очень тонкая работа, отвлекаться не могу.
— Будет. Картошка.
Он поморщился.
— Опять? Лен, я же просил тебя, мне нужно белковое питание для концентрации. Мясо там, или курицу.
— Олег, — она повернулась, вытирая руки о фартук. — Мясо и курица покупаются на деньги. Деньги я получу в пятницу. Сегодня вторник. Арифметика простая.
— Ну можно же было как-то выкрутиться, — он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Занять у кого-нибудь. У Светки твоей.
— Я не буду занимать у Светки, чтобы ты поел курицу, пока раскрашиваешь солдатика, которому место в музее или в детском мире, я так и не поняла.
Он обиженно поджал губы. Этот прием всегда работал. Он становился маленьким, непонятым гением, а она — мегерой, не ценящей высокое искусство.
— Это не солдатики, Лена. Это историческая реконструкция. Ты же знаешь, я готовлю коллекцию для выставки. Это инвестиция.
Два года он готовил эту коллекцию. Два года, с тех пор как его «сократили» из конструкторского бюро. Он тогда сказал, что это знак. Знак, что пора посвятить себя настоящему делу. А «настоящим делом» почему-то оказалось хобби, которое съедало все свободное пространство в квартире и деньги с Лениной зарплаты. Она работала старшим администратором в медицинском центре. Работа нервная, но стабильная. Эта стабильность и была фундаментом, на котором стояла его армия.
— Олег, кран на кухне течет уже месяц. Я просила тебя посмотреть.
— Лен, ну какой кран? У меня улан! Краска сохнет! Я не могу бросить его на полпути, ты понимаешь? Пропорции нарушатся.
Она молча отвернулась и снова принялась за картошку. Спорить было бесполезно. Это как спорить со стеной. Стена хотя бы не смотрит на тебя с укоризной.
Вечером, когда картошка была съедена (Олегом — с видом великомученика), а посуда вымыта (Леной), зазвонил телефон. На экране высветилось «Тамара Павловна». Лена мысленно застонала.
— Да, Тамара Павловна, здравствуйте.
— Леночка, здравствуй, деточка. Как вы там? Как мой мальчик?
Слово «мальчик» резануло слух. Мальчику скоро сорок, у него залысины и второй подбородок намечается.
— Все хорошо. Работает.
— Работает — это хорошо. Ты ему не мешай, главное. У творческого человека душа ранимая. Ему нужна поддержка, опора. Ты его кормишь хорошо? Ему силы нужны.
— Кормлю, — сцепив зубы, ответила Лена. — Картошкой.
В трубке повисла пауза.
— Картошкой? — в голосе свекрови прозвучал металл. — Леночка, ты же знаешь, у Олега желудок слабый. Ему нужно диетическое. Паровые котлетки, бульончик.
— Тамара Павловна, на паровые котлетки у меня нет ни денег, ни сил. Я с работы прихожу в восемь вечера.
— Ну что ж ты так, деточка. Женщина должна уметь вертеться. Быть хозяйкой. Вот я, когда твой свекор был жив, и на работу бегала, и дома у меня всегда первое, второе и компот. А ведь время какое было, дефицит! А вы сейчас… зажрались.
Лена молча слушала, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. Она посмотрела в сторону «мастерской», откуда доносилось тихое шарканье кисточки по пластику. Он там, в своем мире, создает историю. А она здесь, в реальном мире, выслушивает, что она плохая хозяйка, потому что не может из воздуха сотворить паровые котлеты.
— Мы справляемся, Тамара Павловна. Не переживайте.
— Ну смотри, — нравоучительно закончила свекровь. — Олег — мальчик особенный. Таких беречь надо. Ладно, целую. Дай ему трубочку.
Лена протянула телефон мужу. Он взял его, не отрываясь от своего улана.
— Да, мам… Да, нормально… Да, поел… Нет, не котлеты… Ленка устала… Ну да… Ладно, давай, у меня тут работа.
Он вернул телефон и снова погрузился в свой мир. «Ленка устала». Как удобно. Не «у нас нет денег», не «я уже два года сижу на ее шее», а просто «Ленка устала». Словно это ее личная проблема, ее недостаток, как плохой характер или насморк.
Ночью она долго не могла заснуть. Смотрела в потолок и думала. Вспоминала, как они познакомились. Олег был другим — веселым, энергичным инженером, который на первом свидании читал ей стихи и обещал показать звезды. А потом… потом звезды как-то померкли, стихи забылись, а на их место пришли оловянные солдатики. Она сама не заметила, как из любимой женщины превратилась в обслуживающий персонал. В ресурс.
Последней каплей стал звонок из ее медицинского центра. Заведующая, Марина Сергеевна, женщина строгая, но справедливая, вызвала ее к себе в кабинет.
— Елена Андреевна, у меня для вас новость. Мы открываем новый филиал в центре. И я хочу предложить вам должность управляющей.
У Лены перехватило дыхание. Управляющая. Это другая зарплата, другой статус, совершенно другие перспективы.
— Марина Сергеевна, я… я даже не знаю, что сказать.
— Говорите «да», — улыбнулась та. — Я в вас уверена. Но есть один нюанс. Первые полгода будут очень напряженными. Запуск, подбор персонала, отчетность. Работать придется много, возможно, и по выходным. Семья ваша поймет? Муж поддержит?
И в этот момент Лена поняла. Она представила, как придет домой, окрыленная, расскажет Олегу, а он… Он посмотрит на нее своим колючим взглядом и скажет: «Управляющей? А ужинать кто будет готовить? А как же я? Мне нужна стабильность. Мне нужна ты дома. Мое творчество требует тишины и уюта».
Она сказала Марине Сергеевне, что ей нужно подумать.
Вечером она попыталась начать разговор.
— Олег, мне сегодня предложили повышение.
— Мм, — промычал он, приклеивая крошечный эполет на мундир очередного вояки. — Премию дадут?
— Не премию. Должность. Управляющей филиалом.
Он наконец оторвался от своего занятия и посмотрел на нее. В его взгляде не было радости. Была настороженность.
— И что это значит?
— Это значит больше работы. И больше денег. Мы могли бы… съездить в отпуск. Погасить кредит за стиральную машину. Сделать ремонт в ванной.
— Больше работы — это значит, тебя не будет дома, — отрезал он. — А кто будет создавать мне условия? Лен, ты не понимаешь. Моя коллекция — вот-вот выстрелит. Мне нужен надежный тыл. Ты — мой тыл. Зачем тебе эта суета? У тебя есть хорошая, спокойная работа.
Она смотрела на него, и пелена, которая годами застилала ей глаза, вдруг спала. Он не боялся, что она устанет. Он боялся, что ее жизнь станет интереснее и важнее, чем его. Он боялся потерять свой удобный, бесплатный тыл.
— Моя работа не спокойная, Олег. Она нервная. И я на ней устаю. А потом прихожу домой и начинаю вторую смену. А ты… ты просто играешь в солдатики.
Он вскочил. Лицо его побагровело.
— Не смей так говорить! Ты ничего не понимаешь в искусстве! Это не игрушки! Ты просто мещанка, которой важны только кредиты и ремонты! Я думал, ты другая!
Это был конец. Она поняла это с оглушительной ясностью. Не будет никакого «потом», никакой выставки, никакого признания. Будет только эта комната, заставленная полками, вечный запах клея и краски, и его недовольное лицо над очередной фигуркой.
Она молча вышла из комнаты. Всю ночь она не спала. Она не плакала. Она думала. А утром, когда Олег еще спал в своей «мастерской», она начала действовать.
Она достала с антресолей старые картонные коробки. И начала методично, полк за полкой, упаковывать его армию. Она делала это без злости, с холодной, хирургической точностью. Каждую фигурку она аккуратно заворачивала в газету и укладывала в коробку. Вот этот улан, над которым он корпел вчера. А вот тот самый первый легионер, с которого все началось. Она не чувствовала ничего. Только странное, холодное облегчение.
Затем она собрала его вещи. Две спортивные сумки. Футболки, штаны, свитера. Все, что она ему покупала, гладила, складывала.
Олег проснулся, когда она заклеивала скотчем последнюю коробку. Он вышел из комнаты, потирая глаза, и застыл.
— Что… что ты делаешь?
— Собираю твои вещи, — спокойно ответила Лена, не глядя на него.
— В смысле? Ты куда-то собралась? Мы едем к моей маме?
Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза.
— Нет, Олег. Это ты едешь к своей маме. Один.
До него доходило медленно. Он обвел взглядом комнату, заставленную коробками, потом посмотрел на сумки у двери.
— Ты… ты что, с ума сошла? Это что за шутки?
— Это не шутки. Я больше так не могу. Я хочу жить, а не обслуживать твое хобби.
— Но… моя коллекция! Моя работа!
— Забери ее с собой. В коробках все аккуратно сложено.
Он бросился к стеллажам. Они были пусты. В его глазах стоял ужас, будто он увидел руины своего мира.
— Ты… ты все сломала!
— Я ничего не сломала. Я все упаковала. Бережнее, чем ты относился ко мне все эти годы.
Он начал кричать. Говорил, что она неблагодарная, что он посвятил ей лучшие годы, что она разрушает его талант. Он пытался схватить ее за руки, тряс, заглядывал в глаза, ища там привычную уступчивость, слезы, мольбу. Но натыкался на спокойствие. Это пугало его больше всего.
— Уходи, Олег. Пожалуйста. Вызови такси и уезжай.
— Я никуда не поеду! Это и моя квартира тоже!
— Квартира моей мамы, Олег. Которую она оставила мне. Ты здесь просто прописан. Если не уйдешь сам, я вызову полицию.
Он понял, что она не шутит. Он сдулся, обмяк. Стал снова тем самым «мальчиком», которого обидели. Схватил сумки, бросил на нее полный ненависти взгляд и хлопнул дверью. Коробки остались стоять посреди комнаты.
Лена села на стул. Тишина. Но теперь это была другая тишина. Легкая, чистая, полная воздуха. Она сидела долго, может быть, час. Потом встала, подошла к телефону и набрала номер Марины Сергеевны.
— Марина Сергеевна, здравствуйте. Это Лена. Я согласна.
На следующий день, ближе к вечеру, в дверь позвонили. Не просто позвонили — затарабанили так, будто начался пожар. Лена посмотрела в глазок. На пороге стояла Тамара Павловна. Лицо красное, искаженное гневом.
Лена медленно открыла дверь.
— Как ты посмела выставить за дверь моего мальчика?! — с порога закричала свекровь. Она была готова ворваться, смести все на своем пути, но вдруг застыла, не подозревая, что невестка уже держит в руках.
Лена молча стояла в прихожей. В ее руках была небольшая, аккуратно заклеенная скотчем коробка. Самая маленькая. Она помнила, что Олег говорил, что в ней — самый ценный его экземпляр. Какой-то редкий французский кирасир, которого он заказывал из-за границы.
— Здравствуйте, Тамара Павловна, — тихо, но твердо сказала Лена.
Свекровь на секунду опешила от ее спокойствия. Она ожидала криков, слез, оправданий.
— Ты… ты что творишь, негодная?! Он приехал ко мне ночью, весь в слезах! Сказал, ты его выгнала! Как собаку!
— Я не выгоняла его, как собаку, — так же ровно ответила Лена. — Я попросила его уйти. И дала ему время собрать вещи. Он предпочел просто уйти.
— Он художник! У него тонкая душевная организация! А ты… ты просто бессердечная! Он тебе всю жизнь посвятил!
Лена усмехнулась. Горько, но уже без боли.
— Нет, Тамара Павловна. Это я ему посвятила последние несколько лет. Готовила, убирала, зарабатывала деньги, пока он играл в солдатиков. А теперь я хочу пожить для себя.
Она шагнула вперед и протянула свекрови коробку.
— Вот. Вы своего мальчика забыли. И его игрушки. Заберите, пожалуйста. Остальные коробки стоят в комнате. Можете вызвать грузчиков. Ключи оставьте у консьержки.
Тамара Павловна смотрела то на коробку, то на лицо Лены. Она видела перед собой не забитую, уставшую невестку, а совершенно другого человека. Спокойную, уверенную женщину, которая знала, чего хочет. И в этой женщине не было места для ее «мальчика».
Свекровь молча, как во сне, взяла коробку. Она попыталась что-то еще сказать, открыть рот для новой порции обвинений, но слова застряли в горле. Вся ее ярость разбилась о ледяное спокойствие Лены.
Она развернулась и, не говоря ни слова, пошла к лифту.
Лена закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. И только тогда позволила себе заплакать. Это были не слезы жалости или отчаяния. Это были слезы освобождения. Она плакала, смывая с себя годы усталости, обид и чужих ожиданий.
Через неделю в ее квартире стало просторно. Коробки исчезли. На их место она поставила большой фикус в кадке и стеллаж для книг. Она начала ходить на работу с легким сердцем. Оставалась допоздна, вникала в новые обязанности, и ей это нравилось. Она чувствовала, как возвращается к жизни.
Однажды вечером, разбирая старые вещи, она наткнулась на коробку со своими принадлежностями для рисования. Акварель, кисти, бумага. Она давно не брала их в руки. Олег говорил, что это «мазня», и что в доме должен быть только один художник.
Лена налила в банку воды, достала лист и провела по нему кистью, смоченной в синей краске. По листу растеклось маленькое, акварельное небо. Ее собственное небо. И впервые за долгие годы оно было ясным и безоблачным.
Читайте также: