Первый рабочий день после почти трехлетнего перерыва ощущался как прыжок в ледяную воду. Катя сидела за своим столом, вдыхая забытый запах офисной пыли, кулерной воды и чужих духов, и чувствовала себя самозванкой. Цифры в отчетах плыли перед глазами, а в голове стучал единственный вопрос: как там Миша? Не плачет ли? Не упал ли?
Но к обеду туман в голове рассеялся. Руки сами вспомнили горячие клавиши, а мозг с радостью ухватился за знакомые, логичные задачи. Сводить дебет с кредитом было куда проще, чем уговорить трехлетнего сына съесть суп. К вечеру Катя почувствовала приятную усталость. Она не просто «мама Миши». Она — Катерина Игоревна, ценный специалист. Это было пьянящее, почти забытое чувство.
Через две недели ей выдали зарплату. Небольшую, конечно, после декрета никто на золотые горы не рассчитывал, но это были её деньги. Заработанные. Она держала в руках тонкий белый конверт, и он казался ей тяжелее слитка золота. Внутри лежали аккуратные, хрустящие купюры. Она мысленно уже распределила их: вот это — на новые ботинки Мише, старые совсем стоптались. Вот это — на коммунальные платежи. А вот эту, маленькую, самую мятую купюру — она потратит на себя. Купит, наконец, новые колготки, а не будет штопать старые, и, может быть, даже маленький флакончик духов, самых простых, из ближайшего магазина.
Домой она летела как на крыльях. Андрей, муж, встретил её с порога, забрал сумку, обнял.
— Ну как? Устала, моя труженица?
— Немного, — улыбнулась Катя, протягивая ему конверт. — Вот. Наша первая семейная зарплата.
Андрей повертел конверт в руках и положил его на тумбочку в коридоре.
— Молодец. Мама звонила, просила в воскресенье обязательно приехать. На пироги.
Воскресный обед у свекрови, Тамары Павловны, был ритуалом священным и нерушимым. Её квартира всегда пахла выпечкой и хлоркой, а на идеально отглаженной скатерти никогда не было ни единого пятнышка. Тамара Павловна была женщиной основательной, правильной, с твердым убеждением, что она лучше всех знает, как надо жить.
— Ну, рассказывай, как тебе работается? — спросила она, разливая по чашкам обжигающий чай.
Катя с воодушевлением начала рассказывать про свой отдел, про новую программу, которую они осваивали, про смешную коллегу Светлану. Андрей сидел рядом, молча поглощая уже третий кусок яблочного пирога.
— Понятно, — прервала её Тамара Павловна на полуслове. — Бумажки перебираешь. Главное, чтобы платили вовремя. Кстати, о деньгах. Андрей, где Катин конверт?
Андрей вздрогнул, поднял глаза.
— Мам, он дома лежит.
— Так принеси. Чего он там лежит? Деньги должны быть в одном месте, под присмотром.
Катя почувствовала, как холодок пробежал по спине.
— Тамара Павловна, а зачем? Мы сами…
— Что «сами»? — свекровь поставила чашку на блюдце с таким стуком, что все вздрогнули. — Вы сами уже насиделись. Три года на одну зарплату Андрея жили, концы с концами сводили. Я помогала, где продуктами, где Мишке на одежду подкину. А теперь у вас два дохода. Деньги — вещь опасная, Катенька. Они голову кружат. Особенно молодым. Кажется, что теперь можно всё. А на деле — пшик. Тут кофточку купила, там в кафе с подружками сходила, и всё, денег нет. А надо на квартиру копить, машину Андрею поменять, Мишу к школе готовить. Это всё — серьёзные траты, они планирования требуют.
Андрей встал из-за стола.
— Мам, ну мы же не дети.
— Вот именно потому, что не дети, и должны понимать. Я вам плохого не посоветую. Бюджет должен быть в одних, опытных руках. Я буду всё записывать в тетрадочку, каждый приход, каждый расход. Вам на неделю на продукты буду выдавать, на проезд. Что-то понадобится сверх — скажете, обсудим, решим. Так и накопим. А то разлетятся ваши денежки, и не заметите как.
Катя смотрела на мужа, ища поддержки, но он отводил взгляд. Он уже пошел в коридор за курткой.
— Андрей… — прошептала она.
— Катюш, ну мамка же помочь хочет, — тихо сказал он, уже обуваясь. — Ей так спокойнее будет. Да и нам проще, не надо будет голову ломать. Принесу сейчас.
Он ушел. Катя осталась сидеть напротив свекрови, чувствуя себя мышью перед удавом. Тамара Павловна смотрела на неё спокойно, уверенно, как врач смотрит на пациента, которому прописывает горькое, но необходимое лекарство.
Через пятнадцать минут Андрей вернулся, молча протянул матери белый конверт. Катя смотрела, как чужие, властные пальцы вскрывают его, пересчитывают её деньги, её гордость, её маленькую свободу.
— Вот и хорошо, — удовлетворённо кивнула свекровь, убирая купюры в ящик старинного комода. — С деньгами я лучше управлюсь. А ты, Катенька, работай спокойно, не отвлекайся на глупости.
Домой они ехали в молчании. Катя смотрела в окно на проплывающие мимо огни города и чувствовала, как внутри всё сжимается от обиды и бессилия. Дома она не выдержала.
— Андрей, почему ты это позволил? Это же мои деньги!
— Катя, перестань, это наши общие деньги, — устало ответил он, снимая ботинки. — Какая разница, у кого они лежат? Мама права, мы тратить не умеем. Вечно до зарплаты не дотягиваем. А так хоть какой-то порядок будет.
— Порядок? Андрей, это не порядок, это унижение! Я теперь должна буду просить у твоей мамы на колготки?
— Ну почему сразу просить? Просто скажешь, что нужно. Она не откажет. Она же для нас старается. Всё, давай не будем ссориться из-за ерунды. Я устал.
Следующие несколько недель превратились в кошмар. В понедельник утром Тамара Павловна выдавала Кате сумму на проезд и обеды. Ровно, под расчет. Когда Катя заикнулась, что хотела бы обедать не в столовой, а ходить с коллегами в кафе, свекровь поджала губы:
— Кафе — это баловство. От него дыры в бюджете. В столовой кормят сытно и недорого.
В субботу они вместе ходили за продуктами. Тамара Павловна шла впереди с тележкой и блокнотом, строго сверяясь со списком. Гречка — вот эта, по акции. Молоко — вот это, с меньшей жирностью, оно дешевле. Катя попыталась положить в тележку маленькую шоколадку для Миши.
— Катерина, убери, — негромко, но властно сказала свекровь. — Сладкое вредно для зубов. Я ему лучше яблок куплю.
Каждый вечер Андрей заезжал к матери, и она выдавала ему деньги на следующий день. Катя чувствовала себя не женой и матерью, а недееспособной иждивенкой, которой опекун выделяет средства на пропитание. Она перестала встречаться с подругами — не было ни денег, ни настроения. Ходила в старых туфлях, потому что просить на новые было стыдно. Стыдно было признаться, что она, взрослый работающий человек, не может распоряжаться собственным заработком.
Однажды на работе Света, её коллега, позвала её после работы пройтись по магазинам.
— Пойдем, Катюх, там в одном отделе скидки на блузки. Ты давно себе ничего не покупала.
— Ой, Свет, я не могу, мне домой надо, — пробормотала Катя, пряча глаза.
— Да что ты как неродная? Вечно у тебя «домой надо». Муж тиран, из дома не выпускает?
— Нет, что ты… Просто… Денег сейчас нет свободных.
Света удивленно посмотрела на неё.
— Как нет? Мы же вчера аванс получили. Ты же работаешь полный день, как и я.
И тут Катю прорвало. Она, давясь слезами, рассказала Свете всё: про свекровь, про конверт, про тетрадочку с расходами, про унизительные просьбы. Света слушала молча, округлив глаза. А потом решительно взяла Катю за руку.
— Так, подруга, это не дело. Это не помощь, это тирания. Ты не вещь и не банкомат. Ты человек. И ты должна это прекратить.
— Как? — всхлипнула Катя. — Андрей её слушается во всем. Начнется скандал, а я их не люблю.
— А так жить ты любишь? — жестко спросила Света. — Посмотри на себя в зеркало. Ты же тенью стала. Тебе нужно просто забрать своё. Без криков, без скандалов. Спокойно и методично. Ты же бухгалтер, вот и проведи операцию по возврату активов.
Разговор со Светой засел в голове, как заноза. Катя впервые посмотрела на ситуацию не как на семейную неурядицу, а как на абсурд. Она зарабатывает, но живёт как в долг. Она вносит в семью доход, но не имеет в ней голоса.
Последней каплей стала история с сапогами. Приближалась зима, и Мише срочно нужна была новая обувь. Катя нашла в детском магазине отличные, теплые и удобные сапожки. Они были немного дороже, чем те, что продавались на рынке, но зато качественные, с ортопедической стелькой. Она позвонила свекрови.
— Тамара Павловна, здравствуйте. Я по поводу Миши. Ему сапоги зимние нужны, я нашла хороший вариант.
— Сколько стоят? — последовал деловой вопрос.
Катя назвала сумму. В трубке повисла пауза.
— Дорого, — наконец вынесла вердикт свекровь. — Не выдумывай. Я вчера на рынке была, там полно сапог, в два раза дешевле. Завтра съезжу, куплю.
— Но Тамара Павловна, там качество другое! У него ножка растет, ему нужна правильная обувь!
— Катя, не учи меня детей растить. Я двоих вырастила, и ничего, не в кривых сапогах ходили. Всё, вопрос закрыт. Куплю сама.
Вечером она рассказала об этом Андрею. Он пожал плечами.
— Ну, мамка же сэкономить хочет. Для нас же. Какая разница, какие сапоги? Он из них через год всё равно вырастет.
И в этот момент Катя поняла, что больше не может. Дело было не в сапогах. Дело было в том, что у неё отняли право быть матерью. Право заботиться о своем ребенке так, как она считает нужным. Отняли её голос, её мнение, её достоинство.
На следующий день она пошла в бухгалтерию.
— Здравствуйте, я бы хотела написать заявление, — сказала она твердо, глядя прямо в глаза главной бухгалтерше, массивной женщине в очках. — Прошу перечислять мою заработную плату на банковскую карту.
Она открыла в банке новый счёт, о котором никто не знал. До следующей зарплаты оставалась неделя, и эту неделю она жила как в тумане, репетируя в голове предстоящий разговор. Было страшно. Но страх быть и дальше безвольной куклой был сильнее.
День зарплаты совпал с воскресеньем. Они снова сидели за столом у Тамары Павловны. После обеда свекровь привычно посмотрела на Катю.
— Ну что, Катя, конверт принесла?
Андрей уже начал подниматься из-за стола, чтобы по привычке сходить за деньгами домой, но Катя остановила его жестом.
Она глубоко вздохнула и спокойно, глядя свекрови прямо в глаза, сказала:
— Конверта не будет, Тамара Павловна.
В комнате повисла тишина. Свекровь медленно опустила чашку.
— То есть как это… не будет?
— Я написала заявление, и теперь моя зарплата приходит мне на карту.
Лицо Тамары Павловны из удивленного стало каменным.
— На какую ещё карту? Зачем? Я же сказала, что так неудобно! Деньги должны быть наличными, чтобы их можно было контролировать!
— Именно поэтому я и открыла карту, — голос Кати не дрогнул. — Чтобы я могла сама контролировать свои деньги. Я вам очень благодарна за помощь, правда. Но теперь мы справимся сами. Я взрослый человек, я работаю, и я в состоянии сама планировать бюджет своей семьи.
— Своей семьи? — взвилась свекровь. — Да что ты о себе возомнила? Ты кто такая, чтобы решать? Андрей, ты почему молчишь? Скажи ей!
Андрей смотрел то на мать, то на жену. Он был бледен.
— Кать, ну зачем ты так… Можно же было обсудить…
— Мы и обсуждаем, — спокойно парировала Катя. — Я не скандалю. Я просто ставлю вас в известность. С сегодняшнего дня финансами нашей с Андреем семьи буду управлять я. Мы будем сами платить за квартиру, сами покупать продукты и сами решать, какие сапоги носить нашему сыну.
— Ах вот оно что! Сапоги! — догадалась Тамара Павловна. — Из-за сапог ты бунт устроила? Ты неблагодарная! Я для вас всё, а ты…
— Вы не для нас, мама. Вы для себя, — впервые подал голос Андрей, и Катя с удивлением посмотрела на него. В его голосе не было привычной покорности. — Ты всё решаешь за нас. Что нам есть, что носить, как жить. Катя права. Мы — семья. И мы должны решать это сами.
Тамара Павловна смотрела на сына так, будто он её предал. Она встала, её руки дрожали.
— Понятно. Значит, я вам больше не нужна. Ну что ж. Живите сами. Посмотрим, надолго ли вас хватит. Когда по миру пойдёте, ко мне не приходите.
Они ушли, не допив чай. Всю дорогу домой Андрей молчал, крепко сжимая руль. А дома он вдруг обнял Катю так сильно, что у неё перехватило дыхание.
— Прости меня, — прошептал он ей в волосы. — Я такой дурак. Я должен был сразу тебя защитить. Я просто привык, что она всегда главная…
— Ничего, — ответила Катя, прижимаясь к нему. — Главное, что мы теперь вместе.
Первый месяц был трудным. Они учились жить по-новому. Катя завела свою тетрадь, но не для тотального контроля, а для планирования. Они вместе сидели вечерами, обсуждали, что нужно купить, на чём можно сэкономить, а что необходимо. Катя с удивлением обнаружила, что Андрей совсем не беспомощен в финансовых вопросах, просто ему раньше не давали права голоса.
Они купили Мише те самые сапоги. Когда Катя надевала их на сына, а он радостно топал по коридору, она чувствовала не просто радость, а настоящее торжество. Это был не просто предмет одежды. Это был символ её маленькой, но такой важной победы.
Свекровь не звонила три недели. Потом позвонила сама, будто ничего не случилось. Спросила про Мишу, пожаловалась на погоду. Про деньги не было сказано ни слова. Границы были установлены. Хрупкие, невидимые, но прочные.
Однажды вечером, когда Миша уже спал, Катя сидела на кухне и пила чай. Андрей подошел сзади и положил ей на стол небольшую коробоку.
— Это тебе.
Катя открыла. Внутри лежал тот самый флакончик духов, о котором она мечтала в свой первый зарплатный день. Простой, недорогой, но для неё он был дороже всех сокровищ мира.
— Откуда ты?..
— Ты тогда говорила, я запомнил, — улыбнулся Андрей. — Ты у меня молодец. Настоящий министр финансов.
Катя рассмеялась. Она посмотрела на свои руки. Это были руки женщины, которая вернула себе не просто деньги. Она вернула себе себя. И это было бесценно.
Читайте также: