Глава 66.
Начало 1922 года
Геся опустил на пол возле печи охапку дров, потёр замёрзшие руки. Сегодня выдалось много работы — в уборной кто-то выбил дыру в дощатой перегородке, и в бане обнаружился непорядок — выдрали из полков и унесли в неизвестном направлении две доски, а ещё пришлось перекладывать дрова в поленнице. С дырой в перегородке было проще — Геннадий плотно забил её теми досками, которые нашлись на заднем дворе, а вот с полками пришлось повозиться: чем попало их не залатаешь. Покуда подобрал подходящий материал, покуда обтесал плахи, подогнал — уже и полдень миновал. Подозревал Геся, кто пакостит, - да что толку! Не пойман — не вор. Правду говорит Фрол Матвеевич, ребятишки сами должны начать работать в поте лица, тогда и порядку больше станет. Пал Иваныч только не решается на это почему-то.
Геннадий вошёл в свою келейку, приложил ладони к тёплому боку печи. Хорошо… Посидеть бы немного, отдышаться… Мимо окна пробежала Марья Георгиевна. Куда это она? Даже не оделась, только в шалёнку закуталась. К Гордеевым в сторожку подалась. Смотри-ка, только недавно оттуда повар Подушкин выбежал — весь бледный, прямо лица на нём нет. Чего ж такого услышал он от Фрола Матвеича? И учителка эта вся сжалась, словно не в себе. Небось, про Дуняшку поговорить с Фрол Матвеичем. Эх, жалко бабёнку! Взяла ребятёнка на своё попечение, а как совладать с ним, не знает. Что ж, привыкла она к дис… как её… дисциплине в гимназии, к порядку. И свой сынок, небось, послушливым был. Жалко… А чем поможешь? Самому бы научиться от насмешек да пакостей детских уберегаться. Эээх… Геся вздохнул. Надо проверить печи на верхнем этаже.
Наверху пахло табаком. Это кто же курит?! Василь Захарыч, может быть? Или Пётр Степаныч? Но у них двери закрыты на ключ, они сейчас у начальника в настоятельском корпусе. А здесь Аглая с девочками вяжет тёплые носки — Геся осторожно заглянул в комнатку и тут же закрыл дверь. Он шёл по коридору, принюхиваясь и прислушиваясь, словно старый сторожевой пёс. Всё тихо и спокойно. Может быть, запах только почудился?
И вдруг взрыв хохота в дальней спальне. Что там ещё такое? Геся рывком открыл дверь.
Несколько пар рук втащили его внутрь комнаты, повернулся позади него ключ в замке.
- Чего это вы? — Геся тревожно посмотрел по сторонам, думая увидеть курящих, но воздух был чист.
- Гляди, Гена! — по-свойски подмигнул ему Гришка, рябой высокий подросток, пакостник и двоечник. — Вон чо Серый вытворяет!
- Что? — Геся повернулся к Лёхе Серову, по кличке Серый, коренастому беспризорнику, в своё время лихо очищавшему багаж зазевавшихся пассажиров на станциях.
- Рассказываю, какую картину я в синематографе видал, - засмеялся тот.
Тон его был так прост и дружелюбен, что Гесе стало не по себе — хорошие же ребята! Вот такая у него, у Гены, душа грязная, что в детях плохое видит! Ну, числилось когда-то за ними дурное, так ведь у них жизнь тяжёлая была! Неужто же им всю жизнь клеймо это на себе носить!
- Что же за картина? — спросил Гена, преодолевая свою многомесячную настороженность.
- Да ты садись! — снова засмеялся Серов, показывая рукой на соседнюю кровать.
Геннадий послушно сел.
- Картина такая. Степь… это… слово забыл… - Серов почесал голову, вспоминая.
- Да и ладно! — поторопил его кто-то. — Подумаешь, слово!
- Не, вспомню! Во! Прерия! Вдалеке горы. Скачет по ней ковбоец Джо в шляпе и с револьвером.
- Эт кто ж такой? — не понял Геся.
- Ковбоец? Бандит такой. Целыми днями по прерии скачет, ищет, кого бы ограбить. Шляпа у него — во!
Лёха извлёк откуда-то газетную шляпу с широкими, слегка изогнутыми полями, нахлобучил её на голову.
- Видит Джо поезд с золотом, встаёт прямо на рельсах и смотрит на машиниста, а сам револьвером поигрывает.
Серов крутанул на пальце бумажный револьвер, прицелился в Фомку, маленького вёрткого мальчишку:
- Пах! Пах! Пули фьють, фьють мимо уха кочегара. Тот от страха упал, трясётся. Машинист гудок даёт, а ковбоец стоит. Ну, машинист револьвер видит, понимает, что Джо его застрелить запросто может, и начинает тормозить. Пар, свист, скрежет!!!
- Ты откуда знаешь? — удивился Фомка. — Разве в синематографе звук есть? Я от ребят слыхал, что нету. Человек специальный читает и на рояле играет.
- Молчи, Фомка! — одёрнул его Гришка. — Не мешай.
- Там, где я был, и звук есть! — гордо поднял голову завравшийся Серый. — Ну вот, поезд остановился прямо перед Джо, и он забирает мешки с золотом, грузит их на лошадь…
- Как же лошадь их выдержала? — изумился Фомка. — Ребята говорили, что золото тяжёлое, раз в двадцать тяжельше воды. Это как двадцать мешков на лошадь положить!
- Дурак ты, Фомка! — захохотал Гришка. — Ты где видел воду в мешках?! Веришь таким же дуракам, как и сам!
- Оставь его! — величаво кивнул Гришке Серый, снова крутнув на пальце бумажный пистолет. — И вот приехал он в трактир. Салун называется. Зашёл и сел за стол. Вот так!
Серый водрузил на стол ноги, обутые в стоптанные сапоги не по размеру, откинулся на подставленный расторопным товарищем кусок потемневшей доски.
- Достал сигару и закурил.
Гришка извлёк из-под подушки толстенную самокрутку, подобострастно согнулся, поднёс Серому. Подскочил Васёк Гирькин с тлеющим угольком в жестяной банке, прикурил сигару.
- Эй, эй! — вскочил Геся. — Вы что, в самом деле курить надумали?!
- Да это же солома из матраса! — захохотали ребята. — Это чтобы на взаправдашнего ковбойца похоже было!
- Ааа… - Геся сел обратно.
- И заказывает Джо виски! — торжественно объявил Серый и закатил глаза.
- Ты, Гена, когда-нибудь виски пил? — осторожно полюбопытствовал Васёк.
- Нет… - растерянно улыбнулся Геся.
- Бармен! Где виски, ч@рт бы тебя побрал?! — открыл глаза Серый. — Я жду уже битый час! Или ты хочешь, чтобы я разнёс твоё заведение?
- Сию минуту! — подскочил к нему Гришка с настоящим стеклянным стаканом в руках, до половины наполненным тёмной жидкостью.
Серый взял стакан и сделал из него глоток.
- Ген, а ты хочешь попробовать?
- Что? — не понял Геся.
- Виски!
- Это же в шутку? — на лице Геси было глупое и непонимающее выражение.
- А вот это, Гена, по-настоящему! — Гришка вытащил из-за спины небольшую плоскую бутылку.
- Откуда? — вскочил Геся. — Где вы взяли?
- Где взяли, там уже нет! — отрезал Серый. — Ну, будешь пробовать?
Он поднял на стакан вверх, жидкость в ней не была грязной или мутной, а отливала тёмным мёдом, играла светом, манила.
- Побежишь стучать? — усмехнулся Гришка. — Тогда поторопись. Но знай, что никто у нас ничего не найдёт. Монастырь умеет хранить секреты! А ты упустишь шанс попробовать настоящие буржуйские виски. Смотри, другого уже не будет. Ну?
Он поиграл жидкостью в стакане, пропуская сквозь напиток солнечный свет, сделал ещё глоток.
- Если не будешь, то уходи, не мешай нам! — скомандовал Гришка. — Кто пробует?
- Я! — подскочил Васёк.
- Три глотка, не больше! — Серый протянул мальчонке стакан, но тут же передумал, повернулся к Геннадию. — Так что, пробуешь?
- Давай!
Гесю вкус напитка ошеломил. Он не был похож ни на дешёвое вино, которое наливали в деревенском трактире, ни на самогон, который гнала соседка Марфа Гречишкина, ни на что-то другое, что приходилось употреблять прежде. Он не был хуже или лучше, он был другим. От него пахло красивой жизнью и несбывшимися мечтами.
- Ещё? — спросил Гришка, встряхнув бутылку.
Геся кивнул, не в силах перебороть себя и отказаться. Второй стакан наполнен был до краёв, но и он скоро был опорожнён под лукавые переглядывания ребятишек.
- Ещё! — даже не спросил, а с уверенностью сказал Гришка.
Бутылка опустела, а Гесе хотелось ещё и ещё. Но виски уже не было, зато нашлась водка Екатеринбургского завода братьев Злоказовых…
Как сквозь туман он услышал голос Павла Ивановича:
- Что здесь происходит?
- Да вот, Пал Ваныч! Геся пьяный по спальням шатается!
- Мы его гнали, а он не ушёл.
- Ишь, разлёгся тута!
… Он открыл глаза. Полумрак, тепло печи и мерный голос Фрола:
- Воскресни́, Го́споди, спаси́ мя, Бо́же мой, я́ко Ты порази́л еси́ вся вражду́ющыя ми всу́е...*
--------
* Восстань, Господи, спаси меня, Боже мой! Ибо Ты сразил всех, враждующих со мной неправедно… - Пс. 3:8
--------
«Что со мною было? Стыдобище-то какое… упился ведь опять! Ведь клялся пред Господом до самой смерти в рот вина не брать! Нет, нет спасения душе грешной! Слово, Богу данное, нарушил. Что теперь делать?»
Тело мучительно ломило. Геннадий прислушался к себе — что болит? Голова? Болит, но не она виною страданиям его. Внутренности какие-то? Тошнит изрядно, только и всего. Руки? Ноги? Нет. Отчего же так худо? Отчего?
- Го́споди Бо́же мой, а́ще сотвори́х сие́, а́ще есть непра́вда в руку́ мое́ю,
а́ще возда́х воздаю́щым ми зла, да отпаду́ у́бо от враг мои́х тощ*, - монотонно читал Фрол.
--------
* Господи Боже мой, если сотворил я дурное, если осквернил неправдой руки мои, Если отомстил я творящему мне зло, да повержен буду врагами моими! - Пс.7:4
--------
«А! - Геннадий закусил губы. - Ведь это меня Господь наказывает за нарушение слова. И муки мои… Если адовы муки таковы, как сейчас, то терпеть их вечно, безо всякой надежды на прощение и спасение — страшно. Но ведь они гораздо, гораздо сильнее нынешних! Господи, избави меня вечных мук!»
Ужас охватил сердце несчастного плотника. Неужели всё пропало?
Раздался стук в дверь.
- Входи! — крикнул Фрол, закрывая Псалтирь. — Кто там?
- Я это! — в сторожку вошёл повар.
- А, Акиша! — Фрол будто обрадовался. — Пройди, сядь на лавку. Молюсь я за тебя, молюсь! Не коснётся тебя злое.
- Фрол Матвеич! — Подушкина распирало от счастья. — Видно доходчива твоя молитва до Бога. Уезжаю я отсюда! Попрощаться с тобой пришёл, а у Павла Иваныча уж расчёт взял.
- Что так? — удивился Фрол. — Куда это ты?
- Домой, в Омск. Жена сегодня приехала, новость привезла.
- Ну, рассказывай, рассказывай! — казалось, Фрол и в самом деле радуется за Акинфия.
- Советы ведь нынче новую политику ведут! — взялся растолковывать повар.
- Да ну! — удивился старик.
- Разрешили, как прежде, дело своё заводить. Торговать, к примеру, или обувь шить, или трактиры открывать…
- Вот как! Так ты трактир откроешь?
- Куда мне! - махнул рукой Акинфий. — На это капиталы нужны, а мои капиталы сгорели вместе с банком в семнадцатом.
- Что ж тогда?
- Знакомец один мой открывает. На какие мильоны — про то мне неведомо, да и не моё дело. Он меня к себе поваром зовёт, вот что! Понимаешь, старик, готовить настоящую еду! Консоме из дичи, пирожки диабль-пай, буше, филе с трюфелями, майонез из рыбы… - повар закатил глаза и застонал в упоении. — Не противную кашу на воде, а настоящую еду…
- Вот как хорошо получается, Акиша! — радовался Фрол. — Дай тебе Господь всякого благополучия! Платить как обещает?
- Хорошую плату посулил, потому как дела его в гору идут. А если клиент моей стряпнёй доволен будет, так и премию добавлять станет. Из кожи вон вывернусь! — мечтал Подушкин.
- Ай, хорошо! — Фрол сиял.
- Рад, небось, что уезжаю? — улыбка сползла с лица Акинфия. — Ненавидите вы все меня.
- Рад, Акиша, ещё как рад! — ласково сказал Фрол. — Только не тому рад, что мы тебя видеть не будем, а тому, что Господь тебе хорошее, доброе послал. Ты уж, Акиша, не подведи Его. Увидит Господь, что ты не осрамился, а добрым отплатил за благодеяние Его, пошлёт тебе ещё больше благ.
- Да, да… - слова старика пролетали мимо сознания повара, он всеми мыслями своими был там, на большой и светлой кухне нового ресторана, вспоминая тонкости приготовления котлет де воляйль.
- Сегодня приезжал мужичок из дальней деревни, привёз для ребятишек немного продовольствия… - говорил Фрол, вытаскивая из угла мешок. — Вот, Акиша, и тебе пудик пшена прислал, и медку немного.
- Что ты?! — захохотал Акинфий. — Зачем мне теперь пшено? Пусть его сироты едят, а мне уж теперь не нужно!
- Медку корчик возьми!
- Ну, медку можно, - милостиво согласился повар.
Он ушёл, распрощавшись с Фролом.
- Благослови его, Господи, - перекрестился старик, глядя на закрывшуюся дверь. — Благодарю Тебя, Боже. И ему соблазну меньше, и ребятишкам сытнее будет. Если, конечно, новый повар не окажется хуже прежнего.
- Хуже прежнего? Что такого сделал Акинфий? — подал голос Геся, приподнимаясь на постели. — На полу пьяным не валялся, как я. Это мне прощения нет.
- У каждого своё. А прощение есть для всякого человека, искреннее раскаявшемся в своём грехе.
- Я ведь, Фрол Матвеич, Господу обет давал никогда больше в рот не брать. А тут… Не простит меня Господь.
- Я тебе так скажу, Гена, - Фрол взял в руки челнок, снова положил его, собираясь с мыслями. — Всякий человек, борющийся с какой-нибудь страстью, - мученик. Ну, страсти у всех разные бывают. Кто-то с пристрастием к вину воюет, кто-то с чревоугодничеством, кто-то с блудом. И если человек, сознавая эту страсть, борется с нею, то удостаивается мученического венца по кончине своей. Но если он понадеется только лишь на свои силы, давши Богу обет, то непременно падет, потому как ничего не может без Его помощи. Немощен человек по природе своей. А уж если он, добившись некоего успеха, гордиться собою станет, так и вовсе беда. Потому как вредно это для души его, и может он впасть в другую страсть. Тогда Господь попускает ему пасть, не сдержав слова своего, чтобы осознал он свою немощь и в слезах просил помощи Божьей.
- Правда твоя, Фрол Матвеич. Было во мне… не гордыня, нет… самовосхваление в мыслях. Вот, мол, я какой — дал слово и держу его.
- Не моя правда, Гена, а Господня, святыми отцами нам растолкованная.
- Вот скажи, Фрол Матвеич, а в тебе страсти есть? — Геся подался вперёд, напряжённо глядя в лицо старика.
- Есть! — засмеялся Фрол. — Говорить не стану, какие, чтобы в смущение тебя не привести. Борюсь с ними, срываюсь, прощения прошу у Господа и снова в то же дерьмо вступаю.
- Отчего так? Ты не просишь помощи у Бога?
- Прошу. И он помогает мне. Но только укреплюсь я, как Господь даёт мне и самому потрудиться. Это вот как с маленьким дитём: пускает его мать шагать. Он шажочек сделает и на попу падает. Мамка снова его поднимет, на ножки поставит. Научится дитё шажок делать, мать ему даёт два шагнуть. А он не умеет два, он только один может. Вот, падает, плачет горько. Так и мы со страстями воюем.
- Да ведь стыд-то мне какой, Фрол Матвеич! Напился, валялся… Знал ведь, что нельзя мне, а соблазнился.
- Тебе бы в тот момент помолиться, да теперь уж нечего об том разговор вести. Помолись сейчас, попроси слёзно у Господа прощения и живи дальше. Господь примет, обязательно примет твою молитву.
- Как же мне теперь в глаза детям смотреть?
- Так ведь не ты их напоил. Это они украли у Василь Захарыча питьё, это они обманули и вовлекли тебя в свои пакости, им и отвечать.
- Что? — лицо Геси сморщилось. — Неужто из-за меня их в карцер? В холодную?
- Нет, лучше! — улыбнулся Фрол. — Мы с Павлом Иванычем решили, что хватит уж ребятам бездельничать. От безделья пакости и родятся в головах. С завтрашнего дня начинаем делать столы и табуретки, а учить ребят будешь ты.
- Я?!
- Да. А весной заведём скотный двор, будем сеять хлеб и растить огород. Артель будет у нас, Гена. Я научу ребят пахать и сеять, а ты — плотничать. Много у нас впереди работы, Гена, нечего хандрить! Впереди так много хорошего! Встань, помолись и живи с верой и упованием на Господа!
… Гена поднялся по стремянке вверх, отодвинул люк, поднял голову. Заходящее солнце освещало пространство под куполом храма, и сам Господь, раскинув руки, звал в свои объятия павшего и раскаявшегося грешника.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 65) Всё по-доброму
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit