— Вот дура-то! — Оксана швырнула телефон на диван так, что тот отскочил и упал на ковер. — Ведь предупреждала же, говорила: не лезь в эти дела, Максим с головой дружит, а не с...
Она осеклась, поймав на себе взгляд мужа. Тот стоял в дверях гостиной, держа в руках какую-то папку с документами, и смотрел на нее так, будто видел впервые. Или в последний раз.
— Что случилось? — голос его прозвучал глухо, словно из-под воды.
— Ничего не случилось, — Оксана отвернулась к окну, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. Надо было держать язык за зубами. Надо было... но уже поздно.
За окном медленно угасал ноябрьский день. Серое небо нависало над крышами домов, как тяжелое одеяло, под которым нечем дышать. В такие дни всегда обостряется всё — и боль, и злость, и это чувство загнанности, когда понимаешь: жизнь идет не туда, совсем не туда, куда хотелось.
— Ты разговаривала с кем-то о моей сестре, — это был не вопрос. — О Кристине.
Оксана медленно обернулась. Двадцать три года брака научили ее читать интонации Максима, как партитуру. Сейчас в его голосе звучала та самая нота — предупреждение, последнее предупреждение перед взрывом.
— Слушай, давай не будем...
— О чем ты говорила?
Она устало провела рукой по лицу. Ей было сорок восемь, но в последние месяцы в зеркале смотрела на нее женщина, которой все пятьдесят пять дадут. Мешки под глазами, складки у рта, эти предательские седые пряди, которые никакая краска уже не закрашивает. А Кристина... Кристина в свои сорок два выглядела максимум на тридцать пять. Йога, массажи, какие-то уколы красоты — на всё это находились деньги, время, силы.
— Твоя сестричка, — Оксана почувствовала, как внутри поднимается волна, накопленная за долгие месяцы, — опять названивала мне. Третий раз за неделю! Спрашивала про твое здоровье, про документы на квартиру, про бизнес... Максим, ты правда не понимаешь, что происходит?
— Она беспокоится обо мне, — ровно ответил он. — Кристина всегда была...
— Заботливой? — Оксана рассмеялась, и этот смех прозвучал как-то надломленно, неестественно. — Боже, да когда она хоть раз в жизни позаботилась о ком-то, кроме себя? Когда твоя мать болела, кто к ней ездил? Я! Кто с врачами разговаривал, лекарства покупал, сиделку нанимал? Я! А твоя драгоценная Кристиночка появилась ровно один раз — на похоронах. В новой шубе, кстати. Норковой.
Максим побледнел. Папка выскользнула у него из рук, документы веером рассыпались по полу.
— Не смей... — начал он, но Оксана уже не могла остановиться.
— И знаешь, что самое смешное? Твоя мать перед смертью мне сказала... — голос ее дрогнул, но она справилась с собой, — сказала: «Оксаночка, береги Максима от Кристины. Она хорошая девочка, но слишком уж любит чужое присваивать».
— Ты врешь!
— Спроси у Софьи Марковны, соседки вашей, — Оксана отчеканила каждое слово. — Она при этом разговоре присутствовала. Можешь позвонить прямо сейчас.
Тишина растянулась между ними, как натянутая резинка. Еще немного — и лопнет.
— Она хочет получить твою долю в бизнесе, — тихо произнесла Оксана. — И квартиру твою на Ленинском. Ту, что мать тебе оставила.
— Бред какой-то...
— Максим, очнись! — она подошла к нему вплотную, заглядывая в глаза. — Почему, по-твоему, она вдруг так озаботилась твоим здоровьем? Почему все эти вопросы про давление, про сердце? Почему интересуется, есть ли у тебя завещание?
— Потому что я ее брат, — упрямо ответил он, но во взгляде мелькнуло что-то — сомнение? страх? — Оксана не смогла разобрать.
— Брат, который ей двадцать лет был не нужен, — она отступила, скрестив руки на груди. — Пока у этого брата не появилось то, что можно забрать.
— Ты... ты просто ревнуешь, — Максим нашел наконец аргумент, за который можно было уцепиться. — Ревнуешь, потому что у нее жизнь сложилась, а у тебя...
Договорить он не успел. Оксана развернулась и пошла к двери.
— Да пошёл ты куда подальше со своей сестрицей! Не получите ни бизнес, ни квартиру! — закричала она, не оборачиваясь.
Хлопок двери прозвучал как выстрел.
Оксана спустилась на первый этаж — там, в подъезде, на подоконнике стояла ее давняя привычка, пепельница, спрятанная за вазоном с геранью. Курить она бросила пять лет назад, но в особо тяжелые моменты... Руки дрожали, когда она прикуривала. Затянулась жадно, до боли в легких.
«Как же всё пошло не так?» — думала она, глядя в темное окно. А ведь когда-то они с Максимом были счастливы. Нет, правда были! Он смешил ее своими дурацкими шутками, покупал цветы просто так, по вторникам, потому что «вторник — день тюльпанов». Они строили планы, мечтали. Вместе тянули его первый магазин стройматериалов, когда денег не было вообще, когда приходилось экономить на всем.
А потом появился второй магазин. Третий. Склад. Офис. Деньги. И Кристина, которая вдруг вспомнила о существовании брата.
Первый звонок был три года назад. «Максимушка, ты прости меня, дуру... Я так виновата перед тобой, перед мамой... Давай начнем всё сначала?» И он повелся. Конечно, повелся — Кристина всегда умела быть убедительной. Красивая, обаятельная, с этой своей особой манерой — склонить голову набок, посмотреть снизу вверх, улыбнуться виновато...
Оксана затушила сигарету и поднялась обратно. В квартире было тихо. Максим стоял у окна в гостиной, спиной к двери. По тому, как напряжены его плечи, она поняла — он не успокоился.
— Завтра к нотариусу поедешь, — сказала она, снимая туфли. — Переоформишь завещание. На мое имя. И на Стаса.
Их сын учился в Питере, на третьем курсе института. Умный мальчик, не то что его двоюродная сестра Ульяна, дочь Кристины, которая в двадцать лет так и не смогла определиться, чего хочет от жизни, кроме постоянных денег от матери.
— Я не поеду, — Максим обернулся. Лицо его было бледным, губы плотно сжаты. — Ты переходишь все границы, Оксана. Это моя сестра. Моя семья.
— А я кто? — спросила она тихо. — Кто я, Максим?
Он не ответил.
Утро началось со звонка Вероники, подруги Оксаны со студенческих времен. Врач-кардиолог, умная, циничная, она всегда говорила правду в лицо, даже когда эту правду не хотелось слышать.
— Ты где? — голос Вероники звучал встревоженно. — Я тебе уже три раза звонила!
— Дома, — Оксана устало потерла переносицу. После вчерашнего скандала она так и не сомкнула глаз, а Максим ушел спать в кабинет, демонстративно хлопнув дверью. — Что случилось?
— Вот что случилось, — Вероника помолчала. — Помнишь Германа Павловича? Нотариуса?
— Ну помню. Твой пациент.
— Он вчера мне кое-что рассказал. По секрету, понимаешь, но я подумала... Короче, Максим был у него позавчера. С Кристиной.
У Оксаны похолодело внутри.
— И что?
— Оформляли доверенность. Генеральную. На сестру. На управление его имуществом в случае... ну, если он не сможет сам принимать решения. По здоровью.
Телефон чуть не выскользнул из рук.
— Ты уверена?
— Герман Павлович не врет, — жестко ответила Вероника. — Оксан, у твоего мужа серьезные проблемы с сердцем? Он что-то от тебя скрывает?
— Нет... То есть, давление скачет иногда, но не более того. Вероника, это же...
— Это значит, что твоя золовка готовит запасной аэродром, — перебила подруга. — И делает это очень грамотно. Оксана, действуй. Немедленно. Или потеряешь все.
После разговора Оксана долго сидела на кухне, уставившись в одну точку. Значит, вот оно как. Пока она спорила, доказывала, пыталась достучаться до мужа — они уже действовали. Максим и Кристина. Вместе. За ее спиной.
Дверь в кабинет открылась. Максим вышел, одетый, с портфелем в руке. Взгляд скользнул по жене — холодный, отстраненный.
— Я на работу, — бросил он. — Вечером поздно буду.
— С Кристиной встречаешься? — спросила Оксана.
Он замер у двери.
— А если и так?
— Максим, — она встала, подошла ближе, — давай поговорим. Нормально поговорим. Без криков.
— О чем тут говорить? — он повернулся к ней, и в глазах его было что-то чужое, незнакомое. — Ты устроила истерику из-за того, что моя сестра звонит мне. Ревнуешь к родному человеку! Это же абсурд!
— Я не ревную, — Оксана сделала глубокий вдох. — Я боюсь. За тебя. За нас. За то, что мы строили двадцать три года.
— Ничего ты не боишься, — отрезал он. — Ты просто не можешь смириться с тем, что у меня есть еще кто-то, кроме тебя. Что Кристина имеет право участвовать в моей жизни.
Он ушел. Хлопок двери эхом отозвался в пустой квартире.
К обеду приехал Стас. Высокий, русоволосый, похожий на отца, он влетел в квартиру как ураган.
— Мам, что происходит? — он обнял ее, и Оксана почувствовала, как к горлу подступает ком. — Папа мне вчера звонил, какой-то странный был. Сказал, что нужно серьезно поговорить. О будущем.
— Садись, — Оксана кивнула на диван. — Чай будешь?
— Да брось ты свой чай! — Стас метнулся по комнате. — Мам, вы что, разводитесь?
— Хуже, — тихо ответила она. — Гораздо хуже.
Она рассказала ему всё. Про звонки Кристины, про доверенность, про вчерашний скандал. Стас слушал молча, и с каждым словом лицо его становилось все жестче.
— Тетка Кристина всегда была стервой, — процедил он наконец. — Помню, как она на дне рождения бабушки появилась с этим своим хахалем... Как его... Борис, что ли? В золотых цепях, весь из себя. Бабушка потом плакала. Говорила, что дочь позорит семью.
— Я этого не знала, — призналась Оксана.
— Так ты же тогда с Андрюшкой в больнице была, — Стас говорил об их младшем сыне, который умер в три года от лейкемии. Та рана так и не зажила до конца. — Мам, нельзя отдавать папу этой змее. Она его сожрет.
— А что я могу сделать? — Оксана развела руками. — Он мне не верит. Думает, что я...
Звонок в дверь прервал ее. На пороге стояла Кристина собственной персоной.
Она выглядела безупречно — светлое кашемировое пальто, высокие сапоги, волосы уложены волной, макияж идеален. Рядом с ней Оксана в домашнем халате чувствовала себя уборщицей.
— Можно войти? — улыбка Кристины не коснулась глаз. — Мне нужно кое-что обсудить.
— Валите отсюда, — Стас загородил собой мать. — Немедленно.
— Стасик, милый, не груби тете, — Кристина прошла мимо него в прихожую, будто он был пустым местом. — Оксана, давай поговорим. По-взрослому.
— Мне не о чем с тобой разговаривать.
— Очень даже есть о чем, — Кристина прошла в гостиную, сняла пальто, устроилась в кресле. — Видишь ли, Максим очень расстроен. Вчерашний скандал... он плохо отразился на его здоровье. Давление подскочило до ста восьмидесяти. Ему пришлось принимать лекарства.
— Откуда ты знаешь? — резко спросила Оксана.
— Он мне позвонил, — Кристина достала из сумочки зеркальце, поправила помаду. — Ночью. Сказал, что не может находиться в одной квартире с человеком, который настраивает его против родной сестры.
— Врешь!
— Спроси у него сама, — Кристина щелкнула зеркальцем. — А я пришла предложить тебе сделку.
— Какую еще сделку?
— Простую, — она посмотрела Оксане прямо в глаза. — Ты оформляешь развод. Тихо, без скандалов. Получаешь эту квартиру и приличную компенсацию — скажем, пять миллионов. И исчезаешь из жизни Максима. Навсегда.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают настенные часы.
— Ты совсем озверела? — прошептала Оксана.
— Я реалист, — пожала плечами Кристина. — Ваш брак давно мертв. Ты это знаешь. Максим это знает. Так зачем держаться за то, чего уже нет?
— Потому что я люблю его! — выкрикнула Оксана. — Понимаешь это слово? Любовь? Или для тебя существуют только деньги и квартиры?
Кристина встала, натянула пальто.
— Подумай над моим предложением, — сказала она на прощание. — У тебя есть неделя. Потом будет поздно. Максим уже принял решение. Просто еще не знает об этом.
Дверь за ней закрылась тихо, почти беззвучно.
— Мам, — Стас обнял ее за плечи, — мы должны что-то делать. Срочно.
Оксана кивнула. Да. Что-то делать. Но что?
Ответ пришел неожиданно. Вечером того же дня позвонила Софья Марковна, соседка свекрови. Старушке было за восемьдесят, но голова работала острее, чем у иных молодых.
— Оксаночка, приезжай ко мне, — голос ее звучал напряженно. — Одна. Срочно надо.
Через час Оксана сидела в крохотной квартирке на Щелковской, пила крепкий чай с вареньем и слушала.
— Елизавета Никитична, царствие ей небесное, перед смертью оставила мне кое-что, — Софья Марковна достала из шкафа потертую коробку. — Сказала: если Кристина начнет бузить, отдай Оксане. Вот, смотри.
В коробке лежали письма. Старые, пожелтевшие, написанные размашистым почерком. Оксана развернула первое — и замерла.
«Максимушка, сынок, прости меня. Прости, что не могу сказать тебе правды. Кристина — не твоя сестра. Не родная. Мы с отцом твоим взяли ее из детдома, когда ей три года было. Думали, хорошее дело делаем. А она... она всегда была не нашей. Чужой. Помню, как мы с Петей радовались, когда документы оформили. А потом начались кражи. Сначала по мелочи — конфеты, игрушки у соседских детей. Потом деньги из моего кошелька. В четырнадцать лет она вытащила у отца премию — двадцать тысяч, тогда деньги большие были. Сказала, что на курсы английского нужны. А сама с каким-то типом старше себя уехала в Сочи. Нашли ее через месяц. Петя тогда инфаркт получил...»
Оксана перечитывала строчки, не веря своим глазам. Дальше было еще хуже. История про то, как Кристина подделала подпись матери на документах, чтобы продать дачу. Как исчезла на пять лет, а потом вернулась просить денег — якобы в больнице лежала. Как украла у собственной матери золотые сережки, подарок от бабушки.
«Максим ничего не знает. Не могу сказать ему. Он же ее любит, считает сестрой. А она... она им пользуется. Всегда пользовалась. Оксаночка, если ты это читаешь — значит, я уже умерла. Защити моего мальчика. Он добрый, слишком добрый. Такие в нашем мире долго не живут».
— Есть еще документы, — Софья Марковна достала папку. — Из детдома. Справка о том, что девочка изъята из семьи алкоголиков. Медицинское заключение — задержка развития, подозрение на психические расстройства. Елизавета Никитична все сохранила. На всякий случай.
Оксана молчала. В голове складывалась картина, страшная и одновременно логичная.
— Почему вы мне раньше не сказали? — наконец выдавила она.
— А что толку? — старушка развела руками. — Максим бы не поверил. Он же ее с детства защищал, оберегал. Когда она что-то натворит — он виноватым себя чувствовал. Думал, что плохо за ней смотрит, брат старший все же.
Вечером, когда Максим вернулся домой, Оксана сидела в гостиной. На столе перед ней лежала стопка писем и документов.
— Что это? — он нахмурился, глядя на бумаги.
— Правда, — спокойно ответила она. — Та самая правда, от которой твоя мама тебя всю жизнь защищала.
Он читал долго. Сначала быстро, потом все медленнее. Лицо его менялось — от недоумения к недоверию, от недоверия к ужасу.
— Это... это не может быть правдой, — прошептал он наконец.
— Позвони Софье Марковне. Она тебе сама все расскажет.
Он позвонил. Разговор длился полчаса. Когда Максим положил трубку, он выглядел постаревшим лет на десять.
— Я... я не знал, — его голос дрожал. — Мама никогда...
— Она тебя любила, — тихо сказала Оксана. — И не хотела ранить. Но теперь ты должен сделать выбор, Максим. Между прошлым и будущим. Между иллюзией и реальностью.
Он смотрел на нее долгим взглядом.
— Я уже сделал, — сказал он. — Позвоню завтра Герману Павловичу. Отзову доверенность.
Прошло три месяца
Кристина исчезла из их жизни так же внезапно, как когда-то появилась. Максим пытался с ней встретиться, объяснить, но она не брала трубку. Потом ее телефон вообще отключили.
— Наверное, нашла новую жертву, — сказала как-то Вероника за совместным ужином.
Может, и так. А может, просто поняла, что игра проиграна.
Оксана стояла у окна, глядя на вечерний город. Максим обнял ее сзади, прижался лбом к ее плечу.
— Прости меня, — прошептал он. — За все.
— Уже простила, — ответила она. И это была правда.
Но самое странное случилось неделю спустя. Пришла посылка. Без обратного адреса, без подписи. Внутри лежали золотые сережки — те самые, что Кристина когда-то украла у матери. И записка, написанная неровным почерком: «Я хотела быть другой. Честно хотела. Но не получилось. Спасибо, что не забыли меня совсем».
Оксана долго смотрела на эту записку. Потом сложила ее и спрятала в дальний ящик стола. Рядом с письмами свекрови.
Иногда люди не меняются. Но иногда — в самую последнюю секунду — они все-таки пытаются стать чуть-чуть лучше. Хотя бы для того, чтобы попросить прощения.
И это, наверное, тоже было что-то.