Глава 16: Убежище
Катя приехала к родительскому дому, едва держась на ногах. Ноги были ватными, в ушах стоял оглушительный звон, а внутри — ледяная, зияющая пустота. Дверь открыла мама, Валентина Николаевна. Увидев дочь — бледную, с заплаканными, опухшими глазами и сжимающую в оцепеневших пальцах ручку дорожной сумки, — она не стала задавать вопросов. Она просто распахнула объятия.
И Катя рухнула в них, как подкошенная. Все ее мужество, вся собранность, что держали ее в автобусе, испарились, оставив лишь бездонную, детскую потребность в защите.
— Мама... — это был не крик, а сдавленный, надорванный стон, полный такой боли, что у Валентины Николаевны сердце сжалось в комок.
— Все, дочка, все, я тут, — шептала она, гладя Катю по волосам, качая ее на руках, как в раннем детстве. — Мы справимся. Мы всегда справляемся.
Она помогла Кате раздеться, отвела ее в ее старую комнату, где все еще пахло детством и безопасностью. Уложила в постель, укутала одеялом. Катя лежала неподвижно, уставившись в потолок, а по вискам из уголков ее глаз безостановочно текли слезы. Они текли тихо, безнадежно, словно вымывая из нее всю горечь, всю обиду, всю веру в то, что ее семейная жизнь могла сложиться иначе.
Она даже не поняла, в какой момент истощенное тело взяло верх над измученной душой, и ее сморил тяжелый, беспокойный сон. Ей снилось, что она тонет в темной, ледяной воде, а сверху, сквозь толщу, доносится приглушенный, язвительный голос свекрови: «Взяли без всякого... Без всякого...»
Евгений Сергеевич был мрачнее тучи, он не мог принять, как его любимую дочку, беременную, хрупкую и ранимую, можно было так обидеть. Он был строг, но никогда не позволял себе подобного отношения к своей дочери. Он также знал, как Катя всем сердцем любила Артема и не мог понять, за что она заслужила такое отношение.
--------------------------------------
Тем временем Артем вернулся с работы. В квартире царила зловещая тишина. На кухне сидела мать, ее лицо было каменной маской.
— Ну что, герой, пришел? — встретила его мать. — Бросил свою супругу в такой день? Она, между прочим, съехала. Собрала свои пожитки и сбежала.
Артем почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он бросился в их комнату. Она была пуста. На подушке лежала записка. Он схватил ее, пробежал глазами по знакомому почерку, и у него перехватило дыхание. «Я уехала к родителям... Не могу оставаться...»
Он тут же, не глядя на мать, схватил телефон и набрал номер дома Катиных родителей. Трубку снял Евгений Сергеевич.
— Артем? — его голос был холодным и строгим.
— Можно Катю? — выдохнул Артем.
— Подожди.
Через несколько секунд в трубке послышался тихий, безжизненный голос Кати:
— Алло...
— Кать, что случилось? Почему ты уехала? — затараторил он, чувствуя, как его накрывает волна паники.
— Ты же все слышал, Артем, — ее голос был плоским, в нем не было ни злости, ни упреков, лишь бесконечная усталость. — Я не вернусь в тот дом. Никогда.
— Но... мама... она не хотела... она просто...
— Она сказала то, что думает, — перебила его Катя. — А ты промолчал. И это главное. Если хочешь меня видеть, приезжай сюда.
Щелчок в трубке прозвучал как приговор. Артем опустил телефон и, не говоря ни слова, прошел в свою комнату. Он слышал, как мать что-то кричит ему вслед, но слова доносились как из-под воды. Он на автомате начал собирать вещи в рюкзак.
Он бежал. Он отлично это понимал. Он бежал от матери, от ее вечных упреков, от нового, неминуемого скандала, от давящей жалости к брату, который теперь будет жить с ними. Но больше всего он бежал к Кате. Потому что, как ни парадоксально, он любил ее. Любил до боли, до спазма в горле. Он мог бы ради нее горы свернуть, мир обрушить на любого обидчика. Но он был парализован страхом перед собственной матерью. Этот страх сидел в нем с детства, глубоко в костях, и он не знал, как от него избавиться.
Приехав к Катиным родителям, он увидел на пороге Евгения Сергеевича. Тот молча впустил его. Катя сидела в гостиной, закутавшись в плед. Лицо ее было серым, опустошенным. Увидев его, она не бросилась ему навстречу, не заплакала. Она просто посмотрела на него, и в ее взгляде была такая бездна разочарования и боли, что ему захотелось провалиться сквозь землю.
Выходные прошли в гнетущей, тягостной атмосфере. Катя почти не выходила из своей комнаты. Она либо лежала, уставившись в стену, либо тихо плакала. Артем пытался говорить, извиняться, объяснять, но все его слова наталкивались на глухую, непробиваемую стену ее горя. Он видел, как горечь обиды обжигает ее изнутри, и был бессилен что-либо изменить.
В понедельник утром Катя, уставшая не столько от бессонницы, сколько от слез и душевной боли, собралась в обратный путь. Ей нужно было возвращаться в общежитие, на учебу. Она была бледна как полотно, под глазами залегли темные, почти фиолетовые тени.
— Может, останешься еще на денек? — робко предложил Артем.
Она покачала головой.
— Нет. Надо ехать.
Она понимала, что на занятия в этот день она не пойдет. Ее состояние было таково, что она с трудом держалась на ногах. Единственное, чего она хотела, — это добраться до своей комнаты в общежитии, лечь и отключиться, погрузиться в забытье, где не будет ни обидных слов, ни предательского молчания, ни щемящей жалости к самой себе.
Она уехала, оставив Артема в родительском доме с чувством вины, которое глодало его изнутри. Он остался один с ее родителями, которые, хоть и были с ним вежливы, но в их взглядах читалось молчаливое осуждение. Он сидел в гостиной и понимал, что потерял что-то очень важное. И что чтобы это вернуть, ему придется совершить невозможное — наконец-то посмотреть в глаза своему главному страху. Страху перед матерью.