Глава 13: Первая зима
Жизнь, как широкая, неторопливая река, потекла своим чередом, обтекая подводные камни обид и невысказанных претензий. Катя привыкла к новому ритму: учеба в техникуме в соседнем городе, регулярные визиты к врачу, где ей с улыбкой подтверждали, что беременность протекает прекрасно, и возвращение в ставшую уже привычной квартиру свекрови. Она научилась существовать в одном пространстве с Элаидой Александровной, выработав нечто вроде внутреннего иммунитета к ее колким замечаниям, которые, впрочем, стали реже и приобрели более завуалированную форму. Казалось, свекровь смирилась с неизбежным, выбрав тактику холодного, отстраненного сосуществования.
Приближался Новый год. Для Кати это был первый в жизни праздник, который она встречала не в стенах родного дома, не за столом с мамой, папой и сестрой, а в новой, пока еще чужой семье. Ощущение было странным, горьковато-сладким. С одной стороны — тоска по дому, по привычному уюту и беззаботности. С другой — осознание, что теперь она сама должна создавать этот уют, что она — хозяйка, пусть и не единоличная, своего праздника.
Она с головой окунулась в подготовку. Еще до каникул она успешно закрыла сессию — зачетка снова пестрела «пятерками» и заветными «автоматами», что было предметом ее тихой гордости и, как она надеялась, маленьким кирпичиком в фундаменте уважения со стороны свекрови. Теперь же все ее мысли были о предстоящем торжестве.
Катя обожала готовить. Это умение она унаследовала от мамы, Валентины Николаевны, для которой кухня была не просто местом для приготовления еды, а настоящим творческим цехом, где царили любовь и фантазия. За несколько дней до 31 декабря Катя составила меню, закупила продукты и с радостным азартом принялась за дело.
На кухне ей пришлось столкнуться с Элаидой Александровной. Та, несмотря на свой возраст и статус хозяйки, готовить не любила и делала это без особого вдохновения. Ее кулинарный репертуар ограничивался парой-тройкой простых, проверенных блюд, которые чаще всего были либо недосолены, либо пережарены.
Впервые они работали на одной территории, и Катя с удивлением обнаружила, что свекровь не пытается ей мешать или критиковать. Напротив, она с почти детским любопытством наблюдала, как Катя ловко управляется с тестом для пирогов, как нарезает салат «Оливье» идеально ровными кубиками, как готовит невероятно ароматный холодец.
— А это что за трава? — спросила как-то Элаида Александровна, указывая на пучок укропа.
— Укроп, — улыбнулась Катя. — В салат и для украшения.
— Ага… — протянула та, покосившись на свой скромный вклад в общий стол — порезанную колбасу и вареную картошку. — У нас раньше без этих изысков обходились.
Но сказано это было беззлобно, скорее с оттенком смущения. Катя, чувствуя себя увереннее в своей стихии, даже попробовала вовлечь свекровь в процесс.
— Элаида Александровна, а вы не поможете мне яблоки для шарлотки почистить?
Та на секунду задумалась, потом кивнула и молча принялась за работу. Они стояли рядом у раковины — молодая, ловкая невестка и ее немолодая, неуклюжая свекровь, — и в воздухе витало нечто, отдаленно напоминающее мирное сосуществование.
Сам праздник прошел на удивление спокойно и даже душевно. За столом сидели втроем: Катя, Артем и Элаида Александровна. Включили телевизор, смотрели «Иронию судьбы…». Артем, разморенный домашним теплом и вкусной едой, был оживлен и много шутил. Он с гордостью смотрел на Катю, хвастаясь перед матерью каждым ее кулинарным шедевром.
— Мам, попробуй, это Катя сама делала, — говорил он, подкладывая ей кусок пирога с капустой.
Элаида Александровна пробовала и, к всеобщему удивлению, кивала.
— Съедобно, — было ее высшей похвалой, но и этого было достаточно, чтобы Катя почувствовала прилив удовлетворения.
Когда часы пробили двенадцать, они чокнулись бокалами с шампанским (у Кати, конечно, был компот). Артем поцеловал Катю, потом, немного смущенно, поцеловал мать. Та потрепала его по щеке, и в ее глазах на мгновение мелькнула обычная, не отравленная злобой нежность. В этот миг Катя позволила себе надеяться, что лед тронулся. Что жизнь действительно налаживается.
После Нового года, в первые дни каникул, они с Артемом поехали к родителям Кати. Для нее эти поездки были как глоток свежего воздуха, возвращение в ту реальность, где ее любили просто за то, что она есть, где не нужно было постоянно быть настороже, подбирать слова, выстраивать оборону.
Родители, конечно, скучали по дочери до боли. Их дом всегда встречал ее тем особым, ни с чем не сравнимым уютом, который складывается из мелочей: из запаха маминых пирогов, из стопки газет у кресла отца, из веселых криков младшей сестры. Валентина Николаевна закармливала Катю всеми своими фирменными блюдами, с тревогой и надеждой разглядывая ее округлившийся животик.
— Ну как ты, дочка? Как там, у них? — осторожно спрашивала она, улучив момент, когда Артем ушел с отцом смотреть машину.
— Все нормально, мам, — отвечала Катя, и сама почти верила в это. — Готовимся. Читаю книжки о детях. Артем… Артем тоже готовится.
Она не рассказывала о мелких уколах, о том, как свекровь могла неделю не разговаривать, если ее что-то не устраивало, о том, как Артем по-прежнему замыкался в себе после разговоров с матерью. Зачем тревожить их? Она была взрослой. Она должна была справляться сама.
Евгений Сергеевич, обычно сдержанный, становился с дочерью особенно нежным. Он расспрашивал ее об учебе, о планах на будущее, давал советы, и в его глазах читалась та же мудрая, чуть грустная любовь, что звучала в материнском напутствии перед свадьбой.
Возвращаться в квартиру свекрови после таких визитов всегда было немного грустно. Но Катя везла с собой запас родительского тепла, домашней выпечки и уверенности в том, что у нее есть тыл. Этот тыл давал ей силы снова и снова натягивать на себя доспехи терпения и пытаться выстроить если не любовь, то хотя бы мир в своей новой семье.
Она смотрела на Артема, который за рулем что-то весело насвистывал, явно находясь под приятным впечатлением от визита к родне, и думала, что, возможно, это и есть та самая взрослая жизнь — не сплошной праздник, но и не сплошная борьба. Это было чередование светлых и темных полос. Сейчас была светлая. И она, Катя, была полна решимости продлить ее как можно дольше, для себя, для мужа, и для своего маленького сына, который уже вовсю напоминал о себе легкими, едва уловимыми толчками.