Глава 12: Первый камень
Свадьба пела и плясала. Казалось, сама вселенная на миг смилостивилась над молодыми, даровав им день, полный света, смеха и безусловной радости. После шумного, переполненного цветами и улыбками ЗАГСа, где Катя в своем сияющем платье чувствовала себя принцессой, а Артем, хоть и нервный, но сияющий, не отпускал ее руку, наступила пора венчания.
Красивая, уютная церковь, пахнущая ладаном и воском, встретила их прохладной полутьмой. Горящие огоньки свеч отражались в позолоте икон, и тихий, певучий голос священника, произносящего древние слова молитв, казался голосом самой вечности. Катя и Артем стояли на коленях, с склоненными головами, держа в руках тонкие, теплые венчальные свечи. На них возложили венцы — символ и радости, и тернового пути, который им предстояло пройти вместе.
«Господи, слава Тебе!» — пел хор, и голоса, поднимаясь под самые своды, уносили с собой их тихие клятвы. В этот миг, под сенью храма, все земные проблемы — гнев свекрови, финансовые трудности, страх перед будущим — отступили, стали призрачными и незначительными. Катя чувствовала, как что-то большее, чем просто человеческая любовь, соединяет ее с человеком рядом. Они связывали себя узами брака не только перед законом, но и перед Богом. И в этой святости момента она черпала уверенность, что их союз благословен, а значит, выстоит перед любыми испытаниями.
Когда обряд завершился, и они, теперь муж и жена, под звон колоколов вышли на паперть, их ослепило яркое солнце. Гости осыпали их зерном и лепестками роз, кричали «Горько!». Артем поцеловал Катю, и этот поцелуй был нежным, полным обещания и надежды. В его глазах она снова увидела того самого парня, в которого влюбилась прошлым летом — немного робкого, но искреннего.
Праздник продолжился в родительском доме Кати. Столы ломились от угощений, которые Валентина Николаевна и Евгений Сергеевич, а также многочисленные родственники готовили почти всю ночь. Говорили тосты — теплые, душевные, иногда со слезами на глазах. Танцевали до упаду. Даже Элаида Александровна, сидевшая с несколько отстраненным видом, в какой-то момент позволила себе улыбнуться и даже потанцевала с отцом Артема, который ненадолго приехал на праздник.
Катя, летая в вихре танцев в объятиях мужа, ловя восхищенные взгляды гостей, позволяла себе забыться. Она верила, что этот день — не просто красивая церемония, а настоящий старт. Старт их общей, счастливой жизни. Что все плохое осталось позади, а впереди — только свет.
Когда молодые, уставшие, но бесконечно счастливые, уезжали в свою новую, пока что мамину квартиру, Катя, прижавшись к Артему в такси, чувствовала себя защищенной и любимой. Они прошептались всю дорогу, строя планы, смеясь над забавными моментами праздника. Казалось, ничто не может омрачить их счастья.
Но утро следующего дня принесло с собой первую, маленькую и очень холодную тучку на их безоблачном небе. По традиции, они должны были поехать к родителям Кати на продолжение застолья. Катя надела свое второе, нарядное платье, Артем — тот же костюм. Они были готовы к выходу, когда Артем вышел в коридор и через минуту вернулся с озадаченным выражением лица.
— Мама говорит, что ей нехорошо, — сообщил он, пожимая плечами. — Голова кружится, давление. Говорит, не поедет.
Катя почувствовала легкий укол разочарования, но тут же прогнала его. Что ж, человеку может стать плохо.
— Ничего страшного. Отдохнет. Мы передадим от нее привет.
Отец Артема, который ночевал на кухне, также отказался.
— Мне надо домой, к старшему сыну, дела, — буркнул он, избегая взгляда, и быстро собрался.
Молодые поехали одни. В доме родителей Кати их встретили с распростертыми объятиями. Стол был снова накрыт, также ломился от угощений, гости — в основном самые близкие — были веселы и радушны. Но Катя не могла полностью отдаться веселью. Мысль о том, что свекровь плохо себя чувствует, сидела где-то на задворках сознания, вызывая легкую тревогу. Она несколько раз звонила домой, но трубку никто не брал. «Наверное, спит», — успокаивала она себя.
Праздник закончился тепло и по-семейному. Родители снова благословили их, напутствуя на счастливую жизнь. Они вернулись домой под вечер, неся с собой пакеты с гостинцами и остатками торта.
Ключ повернулся в замке, и они вошли в квартиру. Было тихо. Слишком тихо.
— Мама? — позвал Артем, заглядывая в гостиную. — Как самочувствие?
Ответа не последовало. Они прошли в ее комнату — пусто. Кровать была заправлена. В квартире никого не было.
— Наверное, в магазин пошла, — предположил Артем, но в его голосе зазвучала неуверенность.
Они разобрали сумки, переоделись в домашнюю одежду. Прошел час. Два. Тревога росла.
И вот, ближе к девяти вечера, за дверью послышались шаги, щелчок замка. В квартиру вошла Элаида Александровна. Она была… абсолютно здорова. Более того, она выглядела отдохнувшей и даже довольной. На ней была нарядная кофта, на щеках играл легкий румянец, от нее пахло свежим воздухом и духами.
— О, вы уже дома, — произнесла она, снимая пальто. — Ну как, погуляли?
Артем замер, уставившись на нее.
— Мама… а мы волновались. Ты же говорила, что тебе плохо. Мы звонили…
— Ах, это… — она махнула рукой, проходя на кухню, чтобы поставить чайник. — Голова болела, да. Но я выпила таблетку, и все прошло. Решила пройтись, подышать воздухом.
Она говорила это так легко, так непринужденно, что поначалу Артем, казалось, поверил. Он даже вздохнул с облегчением. Но Катя, стоявшая в дверях своей комнаты, все поняла. Слишком уж бодрым был вид свекрови, слишком гладко звучало объяснение. «Пройтись» в нарядной кофте и с макияжем? И именно в тот день, когда они были у ее родителей?
И тут в памяти Кати всплыл разговор, подслушанный ею утром, когда она выходила из ванной. Элаида Александровна говорила по телефону приглушенным голосом: «…да, Лидка, конечно выйду… Надоели эти торжества… Сыграли и ладно…»
Все встало на свои места. Она не болела. Она обманула. Сознательно и цинично придумала предлог, чтобы не ехать на продолжение свадьбы к родителям Кати. Чтобы продемонстрировать свое пренебрежение. Чтобы показать, что для нее этот брак, эта новая семья ее сына — не повод для радости, а досадная формальность, от которой нужно поскорее отделаться.
Катя почувствовала, как по ее лицу разливается жар от обиды и гнева. Она сжала кулаки, желая крикнуть, высказать все, что она думает об этом эгоистичном, жестоком поступке. Но она посмотрела на Артема. Он стоял, смотря на мать, и на его лице медленно проступало понимание. Он не был дураком. Он тоже все понял. И в его глазах читалась не злость, а та самая знакомая, пришибленная покорность.
И Катя промолчала. Она сглотнула комок, подступивший к горлу, разжала пальцы и тихо сказала:
— Хорошо, что вам лучше. Мы поужинали, спасибо.
Она повернулась и ушла в свою комнату, закрыв дверь. Она села на кровать, обхватив себя за плечи, и смотрела в одну точку. Ослепительный миг вчерашнего счастья разбился о суровую реальность сегодняшнего дня. Венчальные венцы, колокольный звон, клятвы перед Богом — и вот это. Мелкий, но такой ядовитый обман.
Осадочек, как мелкая, острая заноза, вошел в ее сердце. Это была не просто обида на свекровь. Это было горькое прозрение. Она поняла, что битва не закончилась. Она только началась. И проходить она будет не в открытых сражениях, а вот так — тихими уколами в спину, мелкими пакостями, демонстративным игнорированием. И самое страшное было в том, что ее главный союзник, ее муж, был не готов дать отпор. Он стоял там, в коридоре, и молчал. И его молчание было красноречивее любых слов.
Она сидела одна в комнате, которую они втроем так старательно обустраивали для «молодых», и слушала, как за стеной мать Артема заваривает чай и что-то рассказывает ему бодрым голосом о своей «прогулке». А где-то глубоко внутри, под сердцем, шевельнулась ее кровиночка, ее сын. И Катя положила руку на живот, мысленно давая ему клятву. Клятву защищать его, свою новую семью, и свое право на счастье любой ценой. Даже если придется сражаться в одиночку. Мамины слова снова вспомнились ей: «Уходя — уходи…» Она ушла из родительского дома. И теперь ей предстояло научиться жить в своем новом, таком хрупком и уже раненом мире.