Брат с сестрой увлеклись работой. Они даже не заметили, что сумерки опустились на землю. Только когда Нина начала возмущаться, что она не видит уже картошку, Саня отступился от работы. Он отпустил сестру домой, сам принялся перетаскивать мешки с картошкой. Надо прибрать сразу, пока сухо и нет дождя.
Довольный, что хорошо поработал, зашел в избу.
- Чё то матери сегодня долго нету. Совсем заработались видно- вроде как сама с собой проговорила Анна. А Марья вроде только и ждала эти слова. Почти сразу послышались ее шаги на крыльце, распахнулась дверь.
Она знала, что сегодня дети придут. Только вот пораньше прийти домой не получилось. Тоже работали на картофельном поле. Торопились полосу до конца пройти, пока не стемнело.
Анна уж все на стол поставила. Похлебка из печи была еще горячей и не успела остыть. Но сейчас всем было не до еды. На столе лежало письмо от Романа. Прежде чем ужинать, все уселись слушать. Саня развернул листочек. Знакомый почерк отца. Словно он сам здесь оказался.
Роман сперва слал всем свой горячий привет. Потом о своей жизни. Только уж больно мало он написал. Только то, что работают в две смены. Спать приходится всего немного. Вроде только глаза закроешь, а уж вставать пора. Одно радует, что чем больше они работают, тем скорее заработает завод, а значит и победа приблизится. Дальше несколько строчек были замазаны черной тушью военной цензурой. Саня пытался прочитать, что там написано, но проверяющие постарались на совесть.
- Наверное там тятенька прописал, чё на том заводе будут делать. - предположил Саня.
- А чё зачеркивать то. Ешкарла, чай, далеко от войны. Чё тут скрывать то. - удивилась Анна.
Саня, хотя и сам не очень то понимал от кого тут вымарано, не от них же, ответил, что там виднее. Может шпионы какие перехватят, или еще чего.
Марья вздохнула, уж больно мало Роман написал то. Она думала, что хоть что то пропишет про войну. А тут не слова. Вроде как и раньше писал. Тогда ведь до войны тоже работали они много и тяжело.
- Ну ладно, садитесь исти то. Остыла похлебка. Холодную хлебать будем. - Позвала Анна опять всех к столу. К слову сказать, все были голодными. Ложки так и замелькали в руках. Никто даже и не заметил, что похлебка остыла. Насытившись, все поняли, как они устали сегодня. И большие, и малые, как встали из-за стола, так и повалились спать по своим местам. Только Анна немного задержалась, убрала все со стола.
Так и бежали неделя за неделей. Сабирались бабы после работы в правлении колхоза или в сельсовете, слушали радио. Все надеялись, что сводки с фронта станут другими, но каждый раз расходились по домам с потухшим взглядом. Красная армия продолжала отступать. В декабре немцы к самой Москве подошли.
Слушали женщины радио и сердце замирало от страха. В деревню все чаще приходили похоронки. Шли ожесточенные бои под Москвой. Приближался сорок второй год. Ни о какой быстрой победе никто теперь и не помышлял. Одного боялись, что захватят фашисты Москву, объявят себя победителями. От таких мыслей совсем тяжело становилось.
Роман даже письма теперь писал совсем редко. Работали до упаду. Не до писем было. Одна мечта, выспаться бы. Даже не голод донимал его, а этот недосып. К голоду то он в деревне приучен был. А тут худо-бедно кормили, еще и карточки стали на хлеб давать.
Еще и зима то морозная. Часто хворать стал, кашель не проходил. В медсанчасти какие то порошки ему выписали, да только толку от них мало было. Утром встанет, чуть на ногах стоит, раздышаться не может. А на работу идти надо. Военное время не считалось с болезнями.
В одно февральское утро Роман не смог подняться. Мужики кое как подняли его, под руки увели в медпункт. А оттуда прямым ходом отправили Романа в больницу. Врач ругался, что с такими легкими нельзя было в мороз работать. Вот и получил обострение.
- А куда деваться то, - возразил ему Роман. - Чё я скажу, что легкие слабые, работать нельзя и на войну нельзя. Только дома на печи сидеть можно.
Доктор даже удивился его ответу. Ну мужик, даже в таком состоянии ответить смог. Значит выкарабкается. Романа лечили долго. Постепенно ему стало легче дышать, кашлять стал меньше. Дело к весне шло. Но по прежнему работник из Романа был никакой, а уж про войну и говорить нечего.
Комиссия признала Романа ограниченно годным для несения военной службы. Отправили домой на долечивание на три месяца.
Домой Роман первое время ничего не писал о своей болезни, сперва сил не было, а потом не хотел зря беспокоить своих. Все равно ведь от их переживаний легче ему не станет. Писал коротенькие письма, что работает, писать некогда. Глядишь так и им спокойнее, да и ему тоже. А когда комиссовали, он резонно подумал, чего уж теперь писать, сам приедет скоро. В конце марта попрощался он с друзьями, получил расчет на заводе, в военкомате все бумаги нужные оформил. И отправился восвояси.
До Санчурска пятьдесят верст с хвостиком. Подводу надо искать. А где искать то. Походил, поспрашивал, да и пошел пешком. Так и добирался, где пешком, где удача нагоняла, подвозили до деревни.
В марийских деревнях тоже одни бабы почти остались. Мужиков с опаской в дом пускали. Но Роман находил с хозяйками общий язык, где пошутит, где поможет чего, где вспомнит свое ремесло, подлатает ребятишкам шубейку. Что понимает по марийски, не говорил. Но за всю дорогу не слышал, чтоб что то плохое про него говорили. Жалостливые бабьи сердца, жалели и этого чужого мужика. Молодой еще, а видно весь хворый, раз домой отпустили.
Снадобья свои давали. Только боялся он брать их. Кто знает, что там намешано. Отказывался. Говорил, что лекарства пьет. Не хотел обижать хозяйку, врать приходилось.
Дорога мартовская рухнула уже. С утра пораньше, когда утренники наст намораживает хорошо идти, легко. Потом солнышко разогреет, наст подтает, мятежная дорога становится. Два дня где шел, где подвозили на попутных лошадях. Ни одна машина не догнала его. Видно не в то время шел.
Под конец пути, когда уж к Лисе повернул, повезло Роману. Слышит, лошадь догоняет его. Оглянулся, батюшки, Василий из Лисы лошаденку погоняет. По делам колхозным в город ездил. Пожали друг другу руки. Василий поглядел на Романа. Уж больно худой, кожа да кости.
Роман рассказал, что хворал сильно, чуть на тот свет не отправился. Подлечили вот его, да комиссовали на полгода на долечивание.
- Вот Марья то удивится, - рассмеялся Василий, когда узнал, что Марья не знает, что муж ее домой идет.
Она и вправду чуть не упала, когда увидела Романа, входящего в избу. Сначала подумала, что ей померещилось, протерла глаза руками, снова открыла их.
- Ой, Ромаааанн, - протянула она и замолчала, не в силах сказать ничего больше.
Из кухни выглянула Анна и тоже чуть не остолбенела от удивления. Брат, живой, только худой до неузнаваемости, обнимал Марью. Женщины ничего не понимали. Откуда это вдруг он свалился.
- Дайте хоть раздеться то, - умоляюще попросил их Роман. Потом уж обниматься будете.
Марья вдруг встрепенулась. Мужик то с дороги, чай, есть хочет, а они тут со своим обниманьем лезут. Кормить его надо. Вон как исхудал на работе то.
- Анна, сбегай в лавку, может даст четверку. Скажи, что Роман пришел. Больше то ничего не говори. Деньги то возьми , не забудь.
Анна вроде как моложе стала. Шустро натянула свою шубейку, деньги в кулаке зажала, чтобы не потерять и выскочила из избы.
Роман уселся на скамейку рядом со своей Марьюшкой, обнял ее. С удивлением обнаружил, что мужское то у него не куда не делось. А ведь когда хворал, думал, что все, отошла его пора, не мужик больше. Объятия его стали более жаркими. Марья засмущалась, щеки ее порозовели от волнения.
-Чё ты, чё ты, Роман. А ну как зайдет кто. Да и Анна сейчас прибежит. Вон как она убежала. Погоди уж немного. Потерпи.
Роман не стал спорить с женой. Хотелось, чтоб и она ответила ему лаской. Только в голове мелькнуло, что как бы в другой раз у него получилось.
Не зря сторожилась Марья. Запыхавшаяся Анна ворвалась в избу, словно вихрь.
- Вот, дала. Чуть выпросила. Нету, говорит, и все. Как про Романа сказала, так и достала из под прилавка. Да кто поверит, что нету у нее. Всегда припрятывает.
Довольная, что сбегала не зря, Анна только когда разделась, заметила, что Марья с места не сдвинулась, сидят, как и сидели.
- Марья, ты чё сидишь то. На стол наставляй. Мужика кормить надо. Расселась она.
Ей, на знавшей в своей жизни мужчину, даже в мыслях было невдомек, что и Роману, и Марье сейчас вовсе не до еды было. Только вот она тут им мешала.
Делать было нечего. Марья поднялась, взяла в руки каравай, принялась резать хлеб толстыми ломтями, какими уж давно не нарезала. Хлеба старались есть поменьше, чтоб на дольше его хватало. Похлебка с капустой или с травой, да картошка, вот обычно и вся их еда.