ГЛАВА ШЕСТАЯ
Дома Люсия помогла Агеде вытащить маленькие свинцовые шарики, засевшие глубоко в мясе птиц. Она припрятала зёрнышки гвоздики под кожицу, начинила тушки смесью смородины и мелко порубленной свинины, связала лапки плотной нитью и насадила птиц на вертел — такой тяжелый, что только вдвоём с Агедой они могли его поднять. Пока Агеда процеживала густой гранатовый сироп для подливки, Люсия медленно крутила вертел, который висел достаточно высоко над огнём, чтобы она могла не бояться опалить птиц. Её лицо раскраснелось и блестело от пота. Совсем скоро их можно будет обмазать мёдом и вином и подавать такими — золотистыми и красивыми — к столу.
Птицам не было никакого дела до того, жареными их ели или сырыми, были ли их тела холодными и скользкими или сочными и таящими нежность под хрустящей корочкой. Огонь им был уже не страшен. Люсия слышала о еретиках и ведьмах, которых сжигали живьём вместе с иудеями и мусульманами, заподозренными в соблюдении нехристианских обрядов даже после крещения. Её прадед встретил так свой конец; по крайней мере, так ей рассказывал папа. Их тела тоже изменились под воздействием огня, а их сожжение навек изменило тех, кто пришёл на это поглазеть, все эти толпы, мечтающие очистить свои души, выжигая из своих рядов тех, в ком находили тьму. Люсия не хотела накликать беду, но глядя на своё запачканное золой платье, она не могла не признаться себе в том, что и с пеплом, и с тьмой она была на «ты».
«Слишком много амбиций», — говорила ей матушка, вновь и вновь рассказывая историю её рождения и о том, как город стенал по королеве. — «Ты слишком многого хочешь». Люсия действительно мечтала о многом: о мягкой кровати и о красивой одежде, о сытом желудке и об отдыхе от тяжкого труда, и о чём-то ещё, что было не так просто облечь в слова. Когда она проводила время с Хуалит, она даже думала иначе, словно, прорвав плотину монотонных дней, её мысли неслись вперёд, как чистая, живая вода, и она могла дерзить, не боясь, что её язык навлечёт на неё беду. Она хотела так жить всегда.
Когда жареные птицы были поданы к столу на блюдах, выложенных розмарином и украшенных разломанными гранатами, когда груши, сочащиеся вином, были съедены, Люсия поднималась вверх по лестнице и смотрела, как в озарённой множеством свечей обеденной разлетался на сотню осколков бокал. Радостные вздохи публики растекались по её коже, как горячий мёд, и она представляла себе, как тоже становилась золотистой и румяной от этого огня.
Может, эти радости были недолговечны. Может, тётушка предупреждала её не зря. Чего она на самом деле достигла? Она не взобралась в гору, она осилила лишь небольшой холм; но почему бы не насладиться видом, раз уж она здесь? И если уж бросаться в огонь, то почему бы не сделать это смело и решительно?
Она подняла глаза от пола и встретилась взглядом с гостями.
— Вы все должны хлопать.
— Но ты ещё ничего не сделала, — нахмурившись, запротестовал дон Мариус.
— Сначала козу надо покормить, а то нечего будет доить, — ответила она.
— Какая вульгарность! — восторженно завизжала женщина возле неё. Она чуть не опрокинула собственный бокал, начав хлопать, и остальные тут же подхватили. Этот смех был приятен Люсии, может быть, оттого, что в этот раз шутить выдалось ей.
Люсия не подала виду, что заметила взволнованный взгляд Валентины, и звук аплодисментов поглотил слова, пропетые чуточку громче, чем обычно, и её магия послушно взметнулась — игривее, чем обычно. Ей нравился ритм ударяющихся друг об друга ладоней. Переменится картина, переменится удача.
Когда бокал вновь стал целым, он издал лёгкий звон, словно кто-то ударил по нему едва-едва. Этот звук разнёсся по комнате и тут же потонул в море аплодисментов. Но когда они утихли, мужчина, сидевший по правую руку от дона Мариуса, наклонился вперёд.
— И? — одно слово заглушило восторг, как невидимые пальцы, потушившие свечу.
Валентина нервно рассмеялась.
У мужчины была короткая борода, которая была покрашена в ярко-красный цвет. Из-за этого казалось, что у него с подбородка стекала кровь. Его веки тяжело нависали над прикрытыми глазами, словно скука убаюкала его до полудрёмы.
— Мы все наслышаны об этом маленьком трюке, — протянул он. — На что ты ещё способна?
Он был будто соткан из предостережений Хуалит, будто она привела его сюда, чтобы он вернул Люсию на путь истинный. Передо ней была возможность склонить голову, сползти обратно к основанию холма и вновь забиться там в нору.
Может, родись она в другой день или хотя бы в тот час, когда молитвы по умершей королеве не отдавались эхом в её ушах, она бы так и сделала. Но она не могла стать кем-то другим; она могла быть лишь собой.
Той ночью, когда Люсия в самый первый раз собрала бокал воедино, чтобы спасти Валентину от гнева её мужа, чтобы спасти себя от тяжёлого бремени смирения, она почувствовала такую лёгкость, что могла воспарить в ночное небо. Тогда она увидела бы Мадрид с высоты птичьего полёта, его кривые улочки и тёмное пятно Прадо. Что ещё она могла увидеть, если бы взлетела ещё выше? Старую квартирку, где её мать когда-то впервые вложила карандаш ей в руку, трущобы, где её отец торговал тряпьём, тот проклятый мост, где он умер. Дороги, убегавшие в поля, факелы на стенах Эль Эскориаля, поля, леса и крестьянские земли, а дальше — где-то вдалеке — тёмный простор бескрайнего моря, призрак острова на горизонте и одинокий фонарь, покачивающийся на мачте корабля. Насколько огромным мог стать её мир?
Или она могла остаться здесь, в этой комнате, в этом доме. Она могла лечь на грязный пол в подвале и врасти в него корнями, как репа. Она могла шаркнуть ножкой и притвориться дурой. Тогда Валентина снова отвесит ей пощечину. Мариус, скорее всего, тоже. Но после этого они все оставят свои глупые мечты позади и вернутся к нормальной жизни. Всё будет, как прежде; кубок вернётся на полку собирать пыль после краткого и сияющего мгновения славы.
— Ну? — поторопил её мужчина с красной бородой. — Смотрите, стоит, как вкопанная. И вы предлагаете мне поверить, что Бог наградил своим даром такое жалкое существо?
— Бог или дьявол, — пробормотала женщина, которая так заливисто хохотала над шуткой Люсии.
Мужчина рассмеялся.
— Дьявол бы уж точно выбрал более пригодный для искушения сосуд.
— Хлопайте в ладоши, — сказала Люсия, сама удивленная своим приказным тоном. Он хлестнул, как кнут по спине лошади.
Его улыбка замерла у него на губах. Что за служанка решится командовать кем-то вроде него? И всё же в этой комнате, этой ночью он хотел, чтобы она продолжала своё представление, так что ему оставалось лишь терпеть. Таково было временное могущество музыкантов, артистов и шутов.
— Хлопайте в ладоши, — потребовала она, и они подчинились.
Люсия почувствовала новую песню, жгучую, как зёрна перца под языком. Шум заглушил знакомый напев, который она использовала, когда угли гасли в камине. Ken vende el sol, merka la kandela. Предупреждение. Упрёк. Тот, кто продаёт солнце, вынужден покупать свечи. Люсия представляла, как грозит ей пальцем Хуалит, когда эти слова обожгли её губы.
Свечи на столе плавали в лужицах воска, давно превратившись в огарки. Но от её песни языки пламени взметнулись с новой силой, как струи жёлтого света, устремившиеся к потолку.
Дон Мариус завизжал, когда его рукав запылал огнём. Он ударил рукой об стол, пытаясь смахнуть пламя. Валентина плеснула на него водой из кувшина.
Стулья задвигались. Все торопливо отодвигались назад, пытаясь говорить одновременно.
Люсия знала, что зашла слишком далеко, но не хотела, не могла остановиться.
En lo eskuro es todo uno.
Песня обрела свою форму с такой лёгкостью, словно только этого и ждала; Люсию охватила дрожь, будто солнце, пылающее внутри неё, спряталось за облаками.
В пустых жестах не было нужды, но она всё равно подняла руку, безмолвно требуя внимания публики. Раздался чуть слышный свист, и все свечи погасли, как одна, оставив комнату в полной темноте.
Гомон перерос в крик.
— Ах, я слабею! — воскликнула женщина.
Валентина вновь зажгла свечу в канделябре. Её руки дрожали, и она уронила спичку, когда та опалила ей пальцы, но в её глазах сиял почти что детский восторг. Гости смеялись, уже позабыв страх, и их щеки горели от удовольствия. Когда свет прогнал тьму, Люсия снова превратилась в простую служанку, позванную с кухни их развлечь. Соблазнительная иллюзия опасности развеялась, и теперь они все могли всласть поохать над обгоревшим рукавом дона Мариуса.
Все, кроме мужчины с красной бородой. Он не вставал и больше не произнёс ни слова. Он больше не выглядел скучающим или сонным. И уж точно он не выглядел довольным. Вместо этого он смотрел на Люсию взглядом дикого кота, нашедшего свою добычу.
Любительские переводы публикуются исключительно в ознакомительных целях, авторские права принадлежат авторам и агентствам. При поступлении жалоб от заинтересованных лиц перевод может быть удален.