Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 80
Ровно спустя две недели я поздно вечером, когда в офисе уже никого не было, кроме усталой уборщицы, которая возила моющим пылесосом где-то в дальнем коридоре, собрала свои личные вещи – кружку, стопку свидетельств, фотографию с корпоративного праздника и прочие мелочи, – и тихо, почти украдкой, уехала домой. Пока шла до лифта, в воздухе висел запах пыли и дешёвого чистящего средства, который казался запахом свободы.
Не хотелось ни прощаний, ни сочувствующих взглядов. Всё было решено. Странное чувство – будто не увольняешься, а закрываешь за собой какую-то эпоху, запечатываешь дверь в прошлое, которое больше не имеет над тобой власти. Ну, или так всего лишь кажется, по крайней мере теперь, а там будет видно.
О, сколько потом было звонков! Мой телефон не умолкал, превратившись в раскалённый источник тревоги. Кто только не пытался до меня достучаться. Сначала Леднёв – властно, настойчиво, будто по старой привычке мог приказать и этим всё исправить. Его сообщения были короткими, требовательными, полными невысказанного гнева и удивления от того, что его воля встретила сопротивление. Потом, видимо, поняв, что его дочь пошла вразнос, подключил совет директоров – целую делегацию «посланцев доброй воли». Каждый со своим «советом», каждый уверен, что именно он-то и уговорит упрямую девчонку вернуться в «семью». Они звонили с разных номеров, пытаясь заманить меня на «последний разговор», обещая золотые горы и прощение.
Звонила Снежана, звонили коллеги, даже Гиена – та самая, чья улыбка всегда напоминала хищную гримасу, – трижды пыталась докричаться до меня. Я не брала трубку. Телефон вибрировал, как сумасшедший, дергался на тумбочке, потом съехал и с глухим звуком упал на пол. Я смотрела на него, валяющегося на ковре, словно в агонии, и чувствовала странное удовлетворение. Это был символ их бессилия. Аппарат продолжало трясти, как в лихорадке, но меня – нет, я оставалась неприступной, как скала.
Единственный звонок, на который ответила, был вовсе не телефонный. В дверь позвонил Роман. Я открыла – и, не выдержав напряжения последних часов, просто кинулась ему на грудь. Слёзы сами полились – тихие, горячие, без слов. Это была не истерика, а просто выход всего того, что копилось две недели: страха, обиды, усталости от борьбы. Он молча обнял, гладил по голове, не говорил ни утешений, ни пустых фраз. И я была за это ему благодарна. Ненавижу, когда в такие минуты твердят: «Всё будет хорошо». Иногда не будет. И в этом нет трагедии, просто факт.
Больше того: ненавижу эту фразу. Всякий раз, когда ее кто-нибудь произносит, потом случается что-то очень плохое. Недавно смотрела видео, где такую же произнёс актёр Роман Попов, звезда сериала «Полицейский с Рублёвки». Большой такой, весёлый, симпатично картавящий добряк. И буквально позавчера узнаю: умер от рецидива рака мозга. Вот вам и «будет хорошо».
Позже, когда мы сидели на кухне с чашками кофе – есть совсем не хотелось, будто желудок вместе с сердцем сжался в комок, – я спросила:
– Что было после моего ухода?
– Меня всё-таки уволили, – усмехнулся Орловский, хотя глаза его оставались усталыми. – Вызвала к себе Гиена. Она сияла от удовольствия, когда вручала приказ. Её глаза блестели, как у кошки, поймавшей мышь. Леднёв тоже, видимо, торжествовал. Даже подпись поставил размашистую, будто народный артист – автограф для поклонника. Гиена, кстати, даже не потрудилась изобразить сожаление, просто наслаждалась моментом.
– Будешь оспаривать? – спросила я. – Можно ведь подать в суд! Ты же ничего не нарушил.
– Нет, – покачал он головой. – Не стану.
– Почему? Он же не имел права…
– Лина, послушай, – Роман протянул руку, и я послушно положила щёку в его тёплую ладонь, глядя в знакомые, аквамариновые глаза. – Я не из тех, кто будет бодаться с дубом. У Леднёва целый юридический отдел, и денег у него – как песка в пустыне. Он всё вывернет, всё оправдает, да ещё и выставит виноватым. Это будет долгая, грязная война, которая вымотает нас обоих. Но ладно я. А ты-то зачем уволилась?
– Из-за… безмозглой, – выдохнула я и встала мыть посуду. Как ни хорошо было в его ладони, а воспоминание о разговоре с отцом мигом вытолкнуло меня из этого короткого покоя.
– Какой ещё безмозглой? – спросил Роман. – Гиены?
– Нет.
– Елизаветы?
– Тоже нет.
– Снежаны?
– Да нет же, перестань! – я даже усмехнулась. – Неужели всех женщин в «Проспекте» ты готов причислить к безмозглым ради меня?
Он улыбнулся уголком губ:
– Ну, а всех мужчин – к болванам.
– Сильно сказано, – заметила я с лёгкой усмешкой. – Хочешь сказать, даже Леднёв в их числе?
– Не исключено, – ответил он с коротким смешком.
Я невольно рассмеялась и подумала: «Вот и отомстили мы моему отцу за его грубость». Вслух добавила:
– Это он меня так… оскорбил.
Роман сразу посерьёзнел.
– Что конкретно он тебе сказал?
– Что я глупая. Всего лишь.
Он нахмурился:
– За такое отвечают. Зубами чаще всего.
– Не стоит, – покачала я головой. – Послушай, он, конечно, повёл себя некрасиво, но я и его могу понять. Дочка выросла далеко за пределами его сферы внимания. Никто не ходил с ней в парк гулять и в поликлинику к педиатру, не менял подгузники, не носил на плечах в детский садик и не водил за руку в школу и всё остальное. Потому Владимир Кириллович по-прежнему видит во мне ребёнка. Вот и решил начать воспитывать. Только начал, сам того не понимая, не с того конца. Он просто не умеет по-другому, он всегда давил, вместо того чтобы говорить. Привычка властного человека.
– Потому и получил, – тихо заметил Роман.
– Всё равно он мой отец, – вздохнула я. – Хотела поделиться с ним радостью, а вышло, как всегда.
– О чём ты?
– Да утром ещё, представляешь, тогда, две недели назад, он вызвал меня по рабочим вопросам, а я, как наивная, взяла и сказала: «Папа, мы с Романом снова вместе». С тех пор и покатилось. Он взорвался, начал кричать, что я предала его, что Орловский – бабник, и что я, цитирую, «глупая девчонка, которая ничего не понимает в жизни».
Мой гость только глубоко вздохнул. Слова тут были излишни. Он понимал, что для Леднёва наше воссоединение было не просто личным делом, а угрозой его контролю. Мы допили кофе, вышли на балкон. На кухне стало душно, а день выдался слишком бурным – хотелось хотя бы немного остудить мысли.
Роман обнял меня, и мы долго стояли, глядя вниз – туда, где светился ночной город. Огни домов и машин мерцали, будто дыхание огромного живого организма. С двадцатого этажа всё казалось почти нереальным – и очень, очень красивым. Наконец-то, после всей этой суеты и драмы, наступила тишина, прерываемая только далёким шумом города. Это была наша тишина, наш новый, свободный мир. Холодный ночной воздух приятно остужал лицо, контрастируя с теплом его тела.
Я прижалась сильнее, вдыхая знакомый запах его одеколона и чего-то неуловимо своего, родного. Впервые за последние две недели, наполненные напряжением, тайными сборами и резкими решениями, я почувствовала, что могу дышать полной грудью. Увольнение, звонки, гнев отца – всё это осталось там, внизу, в мерцающем лабиринте огней, который теперь казался чужим и неважным. Это была не просто смена работы, это было освобождение. Я сбросила с себя невидимые, но тяжелые цепи, которые держали меня в золотой клетке «Проспекта» и в тени отцовских ожиданий.
– Что дальше? – прошептала я, не отрываясь от вида.
– Дальше? – Роман поцеловал меня в макушку. – Дальше мы будем жить. Без «Проспекта», без Леднёва, без Гиены. Я уже присмотрел пару проектов. Не таких масштабных, но наших. А ты?
Я улыбнулась в темноту.
– А я, кажется, впервые за долгое время просто высплюсь. А потом… потом посмотрим. Главное, что мы вместе.
Он крепче обнял меня, и в этом объятии было больше уверенности и покоя, чем во всех словах мира. Мы стояли так долго, пока город не начал потихоньку засыпать, гася свои яркие огни. И когда мы наконец вернулись в тепло квартиры, я знала: эпоха действительно закончилась. Новая начиналась прямо сейчас, с этого тихого, совместного вздоха.