Часть 9. Глава 147
…звенящим от напряжения голосом.
– Быстро, забираем обоих!
Медсестру осторожно подняли. Чьи-то сильные руки бережно придерживали её голову, кто-то совсем рядом шептал ободряюще: «Терпи, девочка, мы быстро домчимся, терпи». Голоса сливались в один протяжный гул, который уходил куда-то в землю, в небо, в бесконечность.
Полина успела только подумать, что этот въедливый запах раскалённого, оплавленного от огромной температуры металла теперь будет преследовать её всегда, до конца дней. И что Михаилу Глухарёву, её любимому, надо будет обязательно сказать – она вернулась. Пусть с изуродованной рукой, контуженная, но всё-таки живая. Вернулась.
Потом всё окончательно потемнело.
***
Прошло не более часа с момента атаки дрона, и вот Полина снова оказалась в том самом госпитале, стены которого совсем недавно ей казались родными. Даже больше, чем некогда клиника имени Земского, где медсестра проработала несколько лет, прежде чем уйти на службу, посвятив себя военной медицине.
Каталку без остановки и сбавления скорости вкатили прямиком в операционный блок, минуя суетливый хаос коридоров. Медперсонал двигался молча, работая споро и без лишних слов. Когда узнали, что случилось, в хирургию примчались даже те, кто находился на отдыхе, – всем хотелось если не руками, то хотя бы морально, просто своим присутствием поддержать Полину, которую здесь ценили и уважали.
В предоперационной, опершись о стену, стоял Михаил Глухарёв. Его обычно белоснежный халат был расстёгнут, словно ему не хватало воздуха. Он выглядел осунувшимся и постаревшим – за этот короткий и страшный час на его лице казалось, пролегло лет десять. Морщины вокруг глаз углубились, в его глазах застыла тревога. Хирург одним из первых узнал о том, что «мотолыга», в которой перевозили «трёхсотого», сопровождаемого Полиной, подверглась атаке двух «комиков». Одного, видимо, нацистам показалось мало, – может, посчитали нанесённый бронетехнике урон не достаточным, вот и отправили следом второй дрон.
– Я должен быть там, – глухо, почти шепотом, произнёс он, обращаясь к хирургу Соболеву, который мылся перед экстренной операцией. – Дима, ты же знаешь: Полина – моя невеста.
Завотделением вздохнул.
– Миша, ты прекрасно знаешь правила. Нельзя. Эмоции здесь – худший враг. Мы справимся, я тебе обещаю.
– Но это же не чужой человек! – голос Глухарёва дрогнул и сорвался на крик. – Я… я должен хотя бы видеть…
– Ты хирург, – жёстко оборвал его Соболев, его взгляд стал стальным. – А не истерик. Возьми себя в руки.
Он резко повернулся к Гардемарину:
– Денис, немедленно готовь второй стол. Надо параллельно проверить, как наш «сердечный».
Михаил сделал отчаянный шаг вперёд, протягивая руку.
– Дима, я тебя как друга прошу… Разреши хотя бы присутствовать.
Соболев посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались сочувствие и непреклонность.
– Не мешай работать, Михаил. Сядь и жди. Это всё, чем ты можешь сейчас помочь. В операционной тебе делать нечего. Это приказ. Как приняли, старший лейтенант?
– Есть оставаться здесь, товарищ майор, – скрипнул зубами Глухарёв.
Вскоре он увидел, как Полину переложили с каталки на операционный стол, как анестезиолог Пал Палыч быстро и деловито проверил давление, как в ярком свете ламп холодно блеснул скальпель в руках Соболева. И только в этот момент кто-то мягко, но настойчиво закрыл перед Михаилом ним дверь.
Он вышел в гулкий коридор и без сил опустился на жёсткую лавку. Ладони, сжатые до побелевших костяшек, легли на колени. В голове стоял гул, а в груди образовалась ледяная пустота. Сквозь матовое окно над дверью операционной мерцал холодный, безжизненный свет. Время застыло, превратившись в вязкую, тягучую массу.
Внутри операционной царила атмосфера, заполненная писком кардиомонитора, звоном инструментов, шуршанием тканей и тихими командами. Военврач Соболев, склонившись над раной медсестры Каюмовой, работал короткими, выверенными, точными движениями. Пот крупными каплями стекал по его вискам, но он, казалось, не замечал этого, – хирургическая медсестра Петракова успевала их промокнуть прежде, чем те упали бы на операционное поле.
– Глубокое повреждение мягких тканей, – наконец проговорил Дмитрий, не отрываясь от работы. – Множественные осколки. Мешанина, конечно… Что скажешь? Мне кажется, тут только ампутация.
Стоящий напротив Гардемарин наклонился ближе, рассматривая.
– Разворочено сильно, ты прав. Но это же Полина. Наша Полина. Дима, давай постараемся, – тихо ответил Денис, подавая очередной инструмент. – Мишка нам не простит, если не сделаем всё возможное.
– Можно подумать, я собрался просто так ей кисть отнять, – проворчал Соболев. – Просто советуюсь. Пал Палыч, как она?
Анестезиолог, внимательно следивший за дыханием Полины и показаниями сердечной и дыхательной систем, показал большой палец. Мол, нормально всё, можете работать.
– Ладно, решено. Денис, держи здесь и не вздумай отпускать, – приказал Соболев. – Если кровотечение возобновится, мы потеряем руку.
Жигунов молча кивнул, его пальцы крепко сжимали зажим.
– Давление держится. Пульс слабый, но ровный.
– Значит, борется, – коротко бросил Соболев. Он работал, не поднимая глаз, и лишь один раз позволил себе выдохнуть сквозь сжатые зубы:
– Чёрт побери, эта женщина сделана из железа. Сходи, посмотри, как там «сердечник».
Гардемарин вернулся через несколько минут.
– Каким-то чудом жив. Даже к аппарату ИВЛ подключать нет необходимости, – сам дышит. Сатурация в норме. Давление низковато, но тоже в пределах.
– Тогда всё внимание Полине.
В коридоре Михаил всё так же неподвижно сидел, уставившись в одну точку на противоположной стене. Мимо него спешили санитары, кто-то провёз каталку с другим раненым, у входа в отделение кто-то приглушённо разговаривал. Военврач Глухарёв почти ничего не слышал и не видел. Лишь изредка его взгляд машинально поднимался к красной лампочке над дверью с безжалостной надписью: «Идёт операция».
Прошёл час, показавшийся вечностью. Затем второй. Третий. Когда дверь операционной наконец открылась, он вскочил с такой резкостью, что едва не опрокинул стул, совсем позабыв про протез на левой ноге. Поморщился – сделал коже больно, и тут же позабыл об этом.
Военврач Соболев стянул с рук окровавленные перчатки и с шумом выдохнул.
– Жива. Руку сохранили. Нервные окончания задеты, но это восстановимо. Потребуется время и долгосрочная реабилитация.
Михаил не сразу смог осознать услышанное.
– Точно?.. Ты уверен? Ампутации не будет?
– Абсолютно точно, – подтвердил Соболев, положив руку коллеге на плечо. – Благодари Гардемарина – это он уговорил оставить кисть.
Жигунов стоял рядом, сильно усталый, с покрасневшими от напряжения глазами.
– Не слушай его, Миша, врёт, мы оба так задумали с самого начала, – улыбнулся он. – Всё будет в порядке. Её живучести хватило бы на нас двоих.
Глухарёв лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он снова опустился на лавку и, закрыв лицо ладонями, впервые за эти бесконечные часы позволил себе глубоко вздохнуть. Врач знал, что если бы Полина осталась без части руки, это нисколько не изменило бы его чувства к ней. «Даже если бы от нее половина осталась, любил бы», – подумал он. Но ведь у мужчин другое понимание инвалидности. Более… стойкое, что ли. Так Михаилу, по крайней мере, казалось.
***
Полина очнулась уже под утро. Палату равномерно заливал тусклый, серый свет. В ушах еще стоял гул, а всё тело казалось тяжёлым и чужим. Первая же мысль, прорвавшаяся сквозь туман забытья, была о другом:
– Где… где «трёхсотый»?
Сидевшая у её кровати медсестра Зиночка ободряюще улыбнулась.
– Жив, Поля, не волнуйся. Состояние стабильное. Ему даже повторная операция не понадобилась.
– А… что у меня там? – она боялась посмотреть в сторону кисти, скрытой под толстым слоем бинтов.
– Всё хорошо. Сохранили. Соболев и Жигунов.
Каюмова медленно повернула голову к стене и закрыла глаза. И только тогда заплакала. Тихо, почти беззвучно, без всхлипов. Слёзы текли не от физической боли. Просто стальная пружина, сжатая внутри неё до предела, наконец-то отпустила.
– Ну-ну, моя хорошая, – Зиночка погладила ее по голове. – Всё восстановится, вот увидишь.
Через несколько минут в палату вошёл военврач Глухарёв. Нерешительно постоял у порога, не зная, какие слова подобрать.
– Ну, чего замер, Миша? – улыбнулась Зиночка. – Подойди, она не спит, – и тактично вышла.
Полина повернулась, открыла глаза, увидела любимого и попыталась слабо улыбнуться.
– Руку… не отняли, – прошептала она.
– Нет, – ответил он, и его голос дрогнул. – Всё на месте. Цела. Почти, но всё поправимо. Будешь, если что, отчёты левой рукой писать, тренируйся.
Она усмехнулась, и в этой улыбке было что-то детское и беззащитное.
– А ты, значит, опять курил без остановки, пока я под наркозом была? Обещал же бросить.
Михаил подошёл ближе и осторожно взял её здоровую руку в свои.
– Сорвался, прости, – честно признался он. – Курил и ругался. Нацистов поминал такими словами, что лучше не вспоминать.
Они долго молчали. Все самые важные слова уже были сказаны раньше – в том, как он неотрывно смотрел на неё, как бережно и осторожно держал её здоровую ладонь, словно боясь снова потерять это хрупкое сокровище.
Полина почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Михаил сжал ее руку чуть крепче, и, наконец, нарушил молчание:
– Мы пройдем через это вместе, – сказал он, словно утверждая что-то важное не только ей, но и себе. – Какая бы дорога ни предстала нам впереди, я буду рядом.
Её губы дёрнулись в попытке улыбнуться, в глазах мелькнула слабая искорка радости. Еще рано было говорить о полном выздоровлении, но ветерок надежды уже начал дуть в их стороны, тихо и настойчиво.
Внезапно дверь в палату открылась, вошёл Гардемарин. Его взгляд задержался на влюблённых, он улыбнулся и сказал:
– Докладываю: «трёхсотый» в стабильном состоянии, дыхание ровное, никаких осложнений пока не наблюдается. Его перевели в реанимацию, к вечеру снова попробуют отправить в Москву. Ты его спасла. Умница наша!
Полина кивнула с улыбкой. Михаил спросил:
– Денис, какие прогнозы? Скажи при Полине, мы же медработники.
– Пока слишком рано говорить, – ответил Гардемарин, поднимая брови. – Но благодаря своевременной операции шанс на восстановление кисти есть. Первое время будет тяжело – отек, боль, ограничения движений. Реабилитация займет много месяцев, возможно, даже год. Но у вас обоих есть самое главное – желание и настрой.
Михаил кивнул.
– Мы справимся. Полина – боец.
Медсестра закрыла глаза, чувствуя, как усталость ломает ее тело изнутри, но твердость духа не давала погрузиться в отчаяние. «Я смогу. У Миши получилось, и я справлюсь», – упрямо подумала она.