Часть 9. Глава 148
Повариха Маруся вошла в кухню госпитальной столовой за пару часов до рассвета, когда мир вокруг даже не собирался пробуждаться от ночного сна. Здесь, в прифронтовой полосе, жизнь у некоторых военнослужащих и гражданских специалистов начиналась затемно, чтобы к утреннему подъему раненых по коридорам уже витал приятный аромат свежего хлеба и вкуснейшей каши, которые согревали и придавали силы.
«Повар на войне, – как говаривал их усатый добряк-завхоз дядя Паша, много лет прослуживший каптёрщиком, но так и не поднявшийся выше звания старшего прапорщика, – «за ленточкой» фигура поважнее любого генерала, ведь голодный солдат – не вояка, а значит, поварскую работу недооценивать нельзя ни в коем случае!»
В предрассветной тишине кухня казалась огромным, спящим зверем, укутанным в полумрак. Мерно загудела не слишком остывшая за ночь газовая печь, поблескивали в полумраке ряды начищенных до зеркального блеска тазов и кастрюль. Маруся зевнула, потянулась, надела халат и повязала на голову такую же белоснежную косынку – символ профессии и дисциплины. Она решительно направилась к своему рабочему месту – большому разделочному столу из нержавеющей стали, который она до скрипа отдраила накануне вечером, готовясь встретить новый день.
И тут она его увидела.
Прямо посередине безупречно чистой столешницы лежал маленький серый трупик. Мышь. Дохлая. Лапки кверху, хвост – тонкой, безжизненной веревочкой. Это было настолько неожиданно и мерзко, что Марусино сердце ухнуло куда-то в район кроксов, ходить в которых было одно удовольствие – со ступней не спадают, кожа дышит, мягкие. Дыхание у девушки перехватило. В горле застрял тоненький, панический писк. Она мгновенно зажмурилась, досчитала до десяти и снова открыла глаза – мышь никуда не делась.
Первым порывом было заорать во весь голос, грозясь перебудить весь госпиталь, от подвалов с припасами до мастерской, где чинили автотехнику, – ее специально отодвинули от корпусов подальше, чтобы не воняла смрадом выхлопных газов и топлива. Однако Маруся сдержалась – жизнь научила хладнокровию. Она была девушкой деревенской, к мышам, в общем-то, привычной. Но одно дело – шмыгающий по сараю серый воришка, и совсем другое – наглый мертвец прямо на ее, Марусином, стерильном рабочем столе! Это было личное оскорбление, вызов.
Стараясь не дышать, чтобы не выдать своего ужаса, она подцепила веником незваного гостя на совок, аккуратно вынесла на задний двор и с брезгливым содроганием выбросила в колючую крапиву. Вернувшись, она со злостью, достойной лучшего применения, еще раз натерла столешницу сначала мылом, потом содой, а напоследок ошпарила кипятком из большого чайника. Когда через полчаса на кухню вошли остальные поварихи, стол сиял первозданной чистотой, а Маруся, сцепив зубы, молчала о происшествии, как партизан на допросе. Не хватало еще, чтобы по госпиталю поползли слухи, будто у них на кухне завелись мыши.
Следующее утро началось с дежавю. На том же самом месте, в той же самой позе лежала точная копия вчерашней мыши. Не та же самая, поскольку повариха была уверена: так гениально изображать собственную кончину ни одно млекопитающее не может. На этот раз сдержаться не получилось: Маруся коротко, пронзительно вскрикнула, отшатнувшись от стола, словно столкнулась лицом к лицу с чем-то ужасным и непостижимым.
На её истошный крик из склада, куда зашла за крупой, выскочила напарница Таня, – разбитная женщина примерно лет сорока с веснушчатым носом и острым языком.
– Ты чего орешь, как резаная? Привидение увидала? – начала она иронично, но, проследив за Марусиным взглядом, сама застыла от изумления. – Ой, мамочки! Ты... ты зачем его туда положила?!
– Я?! – возмущение придало Марусе сил. – Он сам тут оказался!
– Сам? – Таня недоверчиво хмыкнула. – Но как? С потолка что ли упал? Или, может быть, ночью пришел, лег и помер от тоски по лучшей жизни? Это уже не мышь тогда получается, а какая-то загадка, – добавила она, глядя на маленький серый трупик. Потом улыбнулась: – Слушай, может, ему еда наша не понравилась, траванулся вчерашним супом? – она хихикнула, но Маруся юмор не поддержала.
На кухне наступила короткая, напряженная пауза, наполненная неясным чувством тревоги. После поварихи долго спорили, рассматривая стол со всех сторон, заглядывая под него, проверяя потолок и стены, пытаясь обнаружить хоть малейшую щель, дыру или иной путь для проникновения мыши. Но тщательный осмотр не выявил ни единого лазейку – животинка появилась словно из ниоткуда. Эта загадка так и осталась покрытой мраком.
Коллеги, поняв, что словами ничего не исправить, задумали действовать решительно, но остальной коллектив пока в известность не ставить, чтобы не возбуждать панические настроения. Вечером, когда суета рабочего дня закончилась, и кухня опустела, Маруся вместе с Таней, вызвавшись дежурить вместе под предлогом наведения порядка, расставили по всей кухне несколько мощных мышеловок, – те давно валялись на складе в отдельной коробке, и прежде нужды в них не было. Каждую они щедро сдобрили аппетитными кусочками сала – лучшей и неизменно действенной приманкой для всякой хвостатой нечисти. Поварихи понадеялись, что этот простой, но эффективный метод поможет избавиться от надоедливых гостей.
Третий день принес долгожданное облегчение: стол был чистым, свежего трупика не наблюдалось, а мышеловки спокойно стояли нетронутыми, как будто зверьки не рискнули даже приблизиться к ловушкам. Таня торжествующе объявила о победе:
– Испугались, паразиты! – с улыбкой сказала она, аккуратно убирая капканы. – Поняли, что с нами шутки плохи!
Маруся покачала головой, не разделяя оптимизма напарницы. Её внутренний голос шептал опасение – ведь сердце было не на месте, будто зная, что беда еще не отступила и коварная мышиная игра еще не закончилась.
Вскоре страхи подтвердились: утром четвертого дня поварихи одновременно завопили – их крики разнеслись по кухне так громко, что в соседнем терапевтическом корпусе услышали: одна из медсестёр встревоженно выглянула в окно, посмотрела, но поняв, что ничего не происходит, занялась своими делами.
На кухне же было страшно. На столешнице, аккуратно расположенные рядышком в одинаковой позе, лежали уже два дохлых мыша, словно близнецы, как зловещий символ чего-то непонятного. Это было уже слишком. Такая мышиная диверсия – вызов, который невозможно игнорировать. После короткого военного совещания, сопровождаемого паническими вздрагиваниями и праведным гневом, поварихи, выкинув двойной «подарок» и тщательно продезинфицировав стол в очередной раз, направились к начальнику административно-хозяйственной части, чтобы требовать немедленного решения проблемы.
Дядя Паша оставался спокойным и степенным человеком, привыкшим решать проблемы основательно и без спешки. Выслушав эмоциональный, слегка сбивчивый рассказ поварих, он поскребся в затылке, покрылся задумчивым выражением и с серьезным видом произнес:
– Мыши, говорите? В столовой? Это непорядок. Может, кто заходил? Ну, подшучивает над вами, а?
– Никого там не было. На ночь помещения опечатываются, – ответила Маруся.
– Это верно… Ну, а если кто из своих?
– Среди нас таких ненормальных нет! – твёрдо заявила Татьяна.
– Хм… Значит, нужно применить отраву, – сделал вывод дядя Паша.
В тот же день на кухню явился боец из хозяйственного взвода – крепкий, суровый парень по фамилии Жучков. Он с кропотливой тщательностью осмотрел каждый угол, щель и половицу. В руках у него был ящик с инструментами, снаружи у входа он оставил ведро с цементом. В течение нескольких часов он ползал по кухне, закрывая все возможные проходы и щели, заколачивая и замазывая каждую потенциальную дыру.
Наконец, удовлетворенно кивнув своим трудам, боец встал и достал из кармана мешочек с ядовитым зерном.
– Вот, – сказал он, показав отраву поварихам. – Теперь ни одна тварь не проскочит. Гарантирую, – и принялся рассыпать в самых тёмных закоулках.
Тем временем по прифронтовому госпиталю, словно рябь от брошенного в воду камня, пошел слух – один что-то услышал, другой приукрасил, а третий просто передал дальше. К обеду воинская часть бурлила от разговоров: в столовой, мол, царит жуткая антисанитария, мыши бегают стадами, прыгают в котлы с супом, а повара положили на это дело с прибором и делают вид, что ничего их не касается.
Слух, как и положено, дошел до самого верха – до начальника госпиталя, полковника медицинской службы Романцова. Слово «антисанитария», ухваченное Олегом Ивановичем, подействовало на него, словно красная тряпка на быка. В своей поликлинике в Тульской области он подобного не допускал.
Через пять минут Романцов уже стоял на пороге кухни, уперев руки в бока, сверкая стеклами очков и тяжело отдуваясь, – шёл слишком быстро. Его сопровождал перепуганный дядя Паша.
– Что здесь происходит?! – громыхнул полковник, обводя кухню таким взглядом, словно искал не мышей, а замаскировавшуюся вражескую дивизию. – Мне доложили, что у вас тут... грызуны! В святая святых госпиталя!
– Разве святая святых не операционная? – подала голос Татьяна, но поджала губы и смутилась под тяжёлым взглядом начальства.
Напряжение в воздухе стало ощутимым, и поварихи понимали: теперь борьба за чистоту и порядок на кухне стала не просто делом профессиональной чести, а настоящей битвой за репутацию всего госпиталя, которую Романцов всегда был готов отставить до последнего, – так сильно боялся место потерять. Дядя Паша смутно попытался что-то лепетать про уже предпринятые меры, про бойца Жасткова и про отравленное зерно, но начальник госпиталя даже не слушал, его гнев выплескивался наружу без преград.
– Развели тут бардак, ядрёна кочерыжка! – шумел он, голос эхом разлетался по всему помещению. – К утру здесь должен быть идеальный порядок! Иначе… – он подумал, какое бы наказание пострашнее сочинить, но вспомнил, что перед ним гражданские, – отправлю всех домой к чёртовой матери! Понятно?!
– Так точно, товарищ полковник! – хором ответили поварихи.
Весь оставшийся день на кухне царила атмосфера настоящей генеральной уборки перед приездом самого главного маршала (если бы таковой в нашей армии нашёлся). Никому не позволялось терять ни минуты. Поскольку теперь весь коллектив был в курсе, все мыли пол, стены, столы, кастрюли – всё, что можно было отдраить, отскрести и начистить до блеска. Даже потолок, казалось, стал на тон светлее от тщательной уборки и отбеливания.
Поварихи страшно устали, ходили на цыпочках, стараясь не оставить ни малейшего пятнышка или пылинки, в воздухе витал страх перед гневом начальства. Маруся в это время кипела от тревоги – страх перед проклятым столом не отпускал её ни на минуту.
На следующее утро она подошла к кухне с невыносимым грузом на душе. Сжимая руки в кулаки, боялась даже мельком взглянуть на проклятый стол, где всё начиналось. Зажмурившись на пару секунд, стараясь собрать всю свою храбрость, вошла и замерла на пороге.
– Ну что там? – тихо спросила Таня, подошедшая сзади, стараясь не казаться напуганной.
Маруся медленно открыла глаза и увидела картину, повергшую ее в очередной шок. На столешнице, как король в опочивальне, возлежал пушистый чёрный котяра. Он сладко спал, свернувшись калачиком, тихонько мурлыкая во сне и казался воплощением спокойствия и домашнего уюта. Рядом, словно почётный трофей, была аккуратно уложена ещё одна дохлая мышь – символ его победы и заслуги.
Поварихи обменялись ошарашенными взглядами. В их глазах одновременно смешались шок, облегчение и начинающая формироваться догадка. Кот наконец проснулся, потянулся, широко зевнул, обнажив розовый рот и маленькие острые зубки, и посмотрел на них умными зелёными глазами. Затем спрыгнул со стола, ласково потерся о Марусины ноги.
Она наклонилась к нему, присмотрелась, и вдруг широко улыбнулась, заметив обвисающие кончики ушей:
– Таня, так это же Черныш!
– Кто?
– Помнишь рыжую кошку Алиску, которую начфин Кнуров едва не погубил вместе с ее котятками? Их тогда в Перворецкое отправили.
– И ты хочешь сказать…
– Ну да! – воскликнула Маруся, подхватывая кота на руки и прижимая к себе на радостях. – Это же Черныш! Точно! Я по ушкам узнала. Ты ж мой хороший!
Кот заурчал низко и почти так же громко, как тракторный двигатель.
– А мышей зачем таскал? – спросила Таня.
– В знак благодарности, наверное, – хихикнула Маруся.
– Вот он и есть, наш диверсант, – выдохнула Таня, едва сдерживая улыбку.
Когда полковник Романцов узнал всю правду, он долго сидел, потирая переносицу, осмысливая эту неожиданную ситуацию. Затем неожиданно громко рассмеялся – такого давно никто не слышал от сурового начальника.
– Ну, боец! – сказал он, глядя на стоящую перед ним Марусю с котом в руках. – Настоящий хищник! Зачислить на довольствие! И выдать премию – блюдце молока вне очереди!
С тех пор Черныш стал официальным сотрудником госпитальной столовой. Мышей на кухне больше никто не видел, а поварихи ещё долго смеялись, вспоминая «трофеи» в качестве благодарности за спасённую жизнь.