Часть 9. Глава 146
Два часа, пролетевшие как одно мгновение, оказались для медсестры Каюмовой насыщенным событиями и крайне значимым временем. За этот относительно короткий срок она не только собрала всё необходимое для рискованной транспортировки тяжелораненого бойца, но и успела прощаться с прифронтовым госпиталем по-своему, без лишних слов и суеты.
Это было то самое место, где Полина прожила последние, самые напряженные и важные месяцы своей жизни, которое впиталось в неё настолько, что стало частью личности. Она уже не могла отделить себя от въевшегося в стены запаха антисептиков, пороха и едва уловимой, металлической ноткой крови. Медсестра словно сроднилась со светом операционных ламп, что круглосуточно гудели под потолком словно уставшие, но непоколебимые стражи, с голосами медперсонала и пациентов, с бесконечным тревогами и ночами, когда было трудно заснуть из-за усталости.
Здесь всё стало до боли привычным и почти родным: и утренний обжигающий чай в щербатой алюминиевой кружке, и глухие, сдавленные крики, доносящиеся из перевязочной, и те редкие, короткие разговоры между вызовами, когда истощённые люди на минуту позволяли себе просто быть живыми, вспоминая дом и смеясь над какой-нибудь чепухой.
Все медицинские укладки были тщательно проверены и готовы, когда в дверях сестринской появился Михаил Глухарёв. Хирург от Бога, с которым она работала бок о бок, с кем делила бесконечные ночи и ночные смены, у кого она научилась самому главному – сохранять хладнокровие и самообладание, даже когда всё вокруг рушится и надежды, казалось, больше нет. В которого Полина неожиданно для себя влюбилась, как прежде ни в кого иного, и даже пригласила к своей маме в Казань, где их отношения перешли на новый уровень, – врач и медсестра стали парой.
Михаил стоял, как всегда, чуть сутулясь, словно неся на своих плечах невидимый груз ответственности за десятки жизней. Усталый, небритый, в старом, выцветшем от бесчисленных стирок халате. В его руках была скомканная хирургическая маска, которую он стянул после последней операции и забыл выбросить.
– Поля, будь аккуратна там, – произнес он негромко, его взгляд был устремлен куда-то мимо, в стену, будто он боялся встретиться с ней глазами. – Дорога сейчас неспокойная. Сводки, ты сама знаешь какие. За последние сутки нацисты словно озверели. Рвутся вперёд, видать, хотят показать своим западным хозяевам, что еще не все зубы растеряли.
Каюмова молча кивнула и улыбнулась. Хотелось сказать так много, но ни одно слово не приходило на ум, застревая в горле тугим комком. Хотелось поблагодарить за всё, попросить беречь себя, сказать что-то важное, что могло бы остаться с ним и согревать сердце и душу на время ее отсутствия. Но вместо этого медсестра просто с нежностью посмотрела на Михаила, и этого взгляда было достаточно. Всё самое главное было уже сказано раньше, в тех коротких, украденных у сражений взглядах между операциями, в редких, вымученных улыбках после особенно тяжелых, но спасённых пациентов, а также в его сильной руке, которая иногда мягко ложилась ей на плечо – без лишних слов, но с полным, всеобъемлющим пониманием.
– Мишенька, давай не будем прощаться так, словно это надолго. Я же вернусь послезавтра к обеду, – наконец выдавила она из себя, и это прозвучало почти как оправдание.
– Да я просто… на сердце тревожно что-то, – тихо, но твердо ответил он, и в его голосе прозвучало старательно скрываемое волнение.
Хирург шагнул к Полине, словно хотел что-то добавить, может быть, обнять на прощание, но в последний момент передумал. Только коротко кивнул и, резко развернувшись, вышел во двор. Сквозь мутное, покрытое пылью стекло Полина видела, как он достал сигарету, закурил, прикрывая огонёк ладонью от порывистого осеннего ветра. Михаил стоял неподвижно, глядя в серое, промозглое небо, а потом поспешил в хирургический корпус, – ему предстояла еще одна операция.
«Мотолыга», – она же гусеничный лёгкий бронированный тягач, приспособленный для транспортировки тяжёлых «трёхсотых», – уже прогретая и готовая к выезду, натужно гудела у приёмного отделения. Водитель – крепкий, молчаливый боец лет сорока с лишним, с обветренным лицом выжидательно стоял около техники, ожидая команды. Полина сходила в реанимацию, откуда вскоре санитары вынесли носилки с тем парнем, у которого еще совсем недавно в сердце торчала пуля.
«Трёхсотого» быстро и слаженно загрузили в десантное отделение. Раненый по-прежнему находился в глубокой отключке. Каюмова посмотрела на него, и сердце защемило жалостливо: худой, небритый, с заострёнными чертами лица. Аппарат ИВЛ тихо и монотонно шипел, отмеряя драгоценные вдохи и выдохи, дыша вместо солдата.
– Ну, с Богом, – сказал водитель, с силой захлопывая тяжелую заднюю дверь.
Полина осталась в десантном отсеке одна, в полумраке, освещаемом лишь несколькими тусклыми лампочками. Она ещё раз тщательно проверила показатели на мониторе, подтянула фиксирующие ремни на носилках, поправила капельницу, убедившись, что раствор поступает ровно и равномерно. Затем села рядом, инстинктивно положив ладонь на край носилок – словно пытаясь передать раненому частичку своего тепла и поддержки. Машина, насколько возможно для такой бронированной махины массой почти в десять тонн, плавно тронулась с места.
За узкой, забранной толстым стеклом прорезью мелькали заросшие бурьяном поля, разрушенные дома с пустыми, безжизненными глазницами окон, наполовину засыпанные воронки. Низкое осеннее солнце висело над горизонтом, светя тускло и безжизненно, словно и оно устало смотреть на эту израненную землю.
До расположения воздушно-десантного полка, где имелась вертолётная площадка, было около пяти километров. Оставалось проехать еще около трёх с половиной, когда в небе раздался нарастающий, пронзительный гул. Короткий, рваный, ужасающий и очень знакомый звук, похожий на жужжание гигантского злого насекомого – FPV-дрон-камикадзе. Полина замерла на долю секунды, холодея от дурного предчувствия, а потом, подчиняясь выработанному рефлексу, резко пригнулась, инстинктивно прикрывая бойца своим телом.
Оглушительный взрыв ударил сбоку, совсем рядом. Многотонную машину сильно качнуло, что-то оглушительно лязгнуло. Каюмову резко бросило в сторону, она ударилась плечом и вскрикнула. Воздух мгновенно наполнился едким запахом гари и раскалённого металла. Монитор жизнеобеспечения мгновенно погас, и аппарат ИВЛ, издав последний короткий всхлип, замолчал, погружая десантное отделение в сковывающую звенящую тишину.
– Водитель! – крикнула медсестра, только теперь поняв, что совершила большую глупость, не узнав его имени.
Ответа не последовало. Полина, оглушённая и дезориентированная, выбралась из-за носилок и заглянула в кабину. Мужчина безвольно лежал на руле, его голова свесилась набок. Из виска тонкой, почти чёрной струйкой стекала на приборную панель кровь.
Медсестра ничего не сказала. Только судорожно вдохнула прогорклый и вернулась к «трёхсотому». В гробовой тишине, – движок «мотолыги» не подавал признаков жизни, – снова сверху зазвучал зловещий гул. Полина буквально шестым чувством поняла: прямо на замерший тягач летит второй дрон, нацеленный на добивание. Времени на раздумья не оставалось совсем.
Полина дрожащими руками отстегнула ремни, попыталась приподнять носилки. Раненый был тяжёлым, как свинец, а её собственное тело от шока не слушалось. Тогда она кое-как подсунула под него армейское одеяло, ухватилась за края носилок и, упираясь ногами, потащила к выходу. Каждый метр давался с неимоверным трудом. Тупая боль в ушибленном при взрыве плече жгла огнём, дыхание сбивалось. Но медсестра упрямо двигалась, понимая: другого выхода у неё просто нет.
Когда Каюмова уже почти добралась до спасительной двери, мир раскололся во второй раз. Грохот второго взрыва был оглушающим. На этот раз удар пришёлся точно в машину, превращая «мотолыгу» в пылающий факел. Всё вокруг на мгновение вспыхнуло ослепительным, нестерпимым светом. Медсестру ошпарило волной горячего, удушливого воздуха и отбросило назад с лёгкостью тряпичной куклы. Она сильно ударилась обо что-то головой и на мгновение провалилась в вязкую, беззвучную тьму.
Сознание вернулось довольно быстро и вместе с новой болью – резкой, пронизывающей, будто в тело медленно врезали раскалённый нож. Правая рука. Полина с трудом, преодолевая головокружение, приподнялась и села. В глазах всё плыло, в ушах стоял непрекращающийся гул, похожий на тот, который издают высоковольтные провода под напряжением.
Медсестра посмотрела на руку. Кисть представляла собой нечто изломанное, алое, откуда, словно жуткие зубы, торчали чёрные осколки искорёженного металла. Что это было, и как оно угодило ей в ладонь, Полина не знала. Лишь смотрела с холодным, отстранённым удивлением, будто то была не её конечность, а какой-то ужасный экспонат. Затем медленно и неотвратимо пришло осознание: всё, это конец, руку уже не спасти. Здесь только ампутация.
Едкий запах гари и палёного пластика бил в нос, вызывая приступы тошноты. Каюмова вдруг осознала и еще одну страшную вещь: «мотолыга» горит – пламя с треском пожирает ее, распространяясь от кабины, куда пришёлся удар второй фэпэвишки, и медицинское оборудование уже не спасти, – пластик уже начал плавиться. От машины исходил такой жар, что казалось, он плавит сам воздух. Полина плотно зажмурилась, сглотнула подступивший к горлу ком.
И вдруг, сквозь пелену боли и дыма, она вспомнила: «Трёхсотый! Его срочно надо вытаскивать!» Кинулась к нему, проверила: удивительно, просто невероятно, но живой! Это слово пронзило сознание медсестры, оттеснив на задний план собственную боль. Полина, инстинктивно прижимая изувеченную руку к груди, поползла к двери. Здоровой рукой кое-как открыла ее, толкая ногами, а потом, сжав зубы, ухватилась за ручки носилок и буквально с криком выволокла их наружу. Благо, ножки успели раскрыться, и раненый не рухнул на землю, что могло бы его убить.
Полина тянула каталку, плача от боли и умоляя Бога дать ей еще хотя бы немного времени, чтобы успеть до момента, когда на «мотолыге» рванёт топливный бак. Когда расстояние между ними было уже около полусотни метров, медсестра, окончательно выбившись из сил, рухнула на землю, вытянув здоровую руку, чтобы смягчить падение. Грунт под ладонью был влажный и липкий, он отчётливо пах гарью и смертью.
Каюмова, оказавшись на земле, тяжело дышала пару минут, приходя в себя. Затем, влекомая силой воли, поднялась. Каждое движение отдавалось болью, но надо было проверить, как там пациент. Добравшись до бойца, медсестра дрожащими пальцами нащупала пульс на его шее.
Бьётся. Слабо, прерывисто, но ровно.
Она выдохнула. В голове наступила звенящая пустота. Только одна мысль, один факт: жив. А значит, всё это не зря.
Тяжёлый, маслянистый дым тянулся низко и стелился по земле, забиваясь в лёгкие. «Мотолыга» печально полыхала, постепенно превращаясь в обугленную груду искорёженного металла, который уже не восстановить. Топливный бак в какой-то момент бухнул коротким взрывом, но никакого фонтана огня во все стороны не случилось, – видимо, горючки внутри оставалось совсем чуть, только до места добраться.
Вдали, прорываясь сквозь треск пламени, послышались чьи-то голоса. Полина попыталась повернуться на звук, но тело отказалось повиноваться, сил уже не оставалось. Всё вокруг плыло и теряло очертания. Через минуту – или через целую вечность – рядом послышались торопливые, тяжёлые шаги. Люди. Свои. Солдаты. Их лица, мокрые от пота, на мгновение мелькнули в клубах дыма – растерянные, но решительные.
– Живы! – крикнул кто-то…