— Убирайся вон! Чтоб духу твоего здесь не было! — Ирина швырнула в стену тарелку, и та разлетелась на мелкие осколки, словно её собственная жизнь.
Муж Витя даже не обернулся. Просто достал из шкафа куртку и вышел, хлопнув дверью так, что в коридоре качнулась люстра. А Ирина осталась стоять посреди кухни, босая, в застиранном халате, и смотреть на эти осколки. Белые, с золотой каёмочкой. Из сервиза, который ей мама на свадьбу дарила. Двадцать три года назад.
Всё началось три месяца назад. Нет, врёт она сама себе. Началось полгода назад, когда Витина мать, Раиса Васильевна, переехала к ним "на пару недель". После операции на колено. Временно, говорили. А потом недели растянулись, месяцы потекли, и вот уже свекровь командует на кухне, переставляет кастрюли, вешает свои занавески в зале, критикует, как Ирина готовит, как убирает, как вообще живёт.
— Ты неправильно лук режешь, — говорила Раиса Васильевна, наблюдая из-за спины. — Ты ребёнка неправильно воспитала. Ты мужу рубашки не так гладишь.
А ещё привезла с собой сына. Тридцатилетнего Костю, Витиного младшего брата. Тот после развода метался по съёмным углам, потом потерял работу, и мать решила: пусть поживёт у брата. Поправится, встанет на ноги. Костя поселился на диване в гостиной, разбросал там свои носки, банки из-под пива, окурки на балконе. По ночам резался в компьютерные игры, орал в наушники. По утрам не просыпался, на работу не ходил.
Ирина терпела. Потому что так надо. Потому что семья. Потому что Витя просил: мама старая, брат в беде. Но сегодня что-то внутри треснуло.
Она села за стол, обхватила голову руками. В квартире пахло гречневой кашей, которую свекровь сварила к обеду и не убрала с плиты. Тарелка Кости стояла на журнальном столике — немытая, с остатками вчерашних макарон. Раиса Васильевна дремала в спальне на их супружеской кровати, заняв всё пространство, раскинув руки.
Телефон завибрировал. Сообщение от дочери Даши: "Мам, я у Ритки заночую. Домой не приду, там невозможно находиться".
Даше восемнадцать. Она съехала к подружке две недели назад. Сказала: не могу больше. Бабка достала, дядя Костя бесит, вы с папой только орёте друг на друга.
Ирина встала. Надела джинсы, свитер, старые кроссовки. Взяла сумку. И вышла из квартиры.
На улице было сыро и холодно, октябрьский ветер швырял в лицо мелкий дождь. Она шла, не разбирая дороги, мимо знакомых дворов, мимо магазина, где покупала хлеб каждый день, мимо аптеки на углу. Люди спешили по своим делам, кутались в куртки, прятались под зонтами. Никто не смотрел на неё. Никто не видел.
Ирина дошла до автобусной остановки. Села на пластиковое сиденье. Автобусы приходили и уходили. Сто двадцать первый. Тридцать седьмой. Двести пятый. Она сидела, смотрела на дорогу и думала: а куда, собственно, идти? К матери? Та скажет: терпи, замуж выходила, значит, терпи. К сестре? У той своих проблем выше крыши, муж пьёт, дети малые. Снимать квартиру? На какие деньги? Зарплата учительницы началки — смех один.
Подошёл сто двадцать первый. Она села. Поехала в центр. Просто потому что надо было куда-то. Просто чтобы не возвращаться туда, где на кухне осколки, где свекровь храпит на её кровати, где Костя валяется на диване с планшетом.
В центре Ирина вышла у театра. Когда-то, в молодости, они с Витей сюда ходили. Смотрели спектакли, пили кофе в кафешке напротив, целовались на ступеньках. Давно это было. В другой жизни.
Она зашла в то самое кафе. Заказала капучино. Села у окна. За стеклом мелькали прохожие, машины, трамваи. Жизнь шла своим чередом, а она сидела с чашкой остывающего кофе и думала: что дальше?
— Ира? Ирина Николаевна?
Она подняла голову. Перед ней стоял мужчина лет пятидесяти, в очках, с добрым усталым лицом. Знакомое лицо.
— Игорь Семёнович?
Бывший завуч из её школы. Ушёл на пенсию года три назад. Они вместе когда-то вели методобъединение.
— Можно присесть?
Ирина кивнула. Игорь Семёнович сел напротив, поставил на стол пакет с книгами.
— Давно не виделись, — сказал он. — Как жизнь?
И тут Ирину прорвало. Она заплакала. Просто так, в центре кафе, перед почти незнакомым человеком. Слёзы текли по щекам, она утирала их ладонями, а слова лились сами: про свекровь, про Костю, про Витю, который не видит, как она задыхается в этой квартире, про дочь, которая сбежала, про тарелку с золотой каёмочкой, которую она сама разбила.
Игорь Семёнович молчал. Слушал. Потом достал платок, протянул ей.
— Знаете, Ирина Николаевна, — сказал он тихо, когда она наконец замолчала. — У меня тоже была похожая история. Только у меня не свекровь, а тёща. Переехала после смерти тестя. На месяц, потом на год, потом на пять лет. Жена говорила: мама одна, как же её бросить. А я молчал. Работал, приносил деньги, молчал. Пока не случился инфаркт. Прямо на уроке, в десятом классе. Упал у доски.
Ирина вытерла глаза.
— И что?
— А то, что после больницы я понял: либо живу для себя, либо не живу вообще. Мы с женой тёщу в хороший пансионат устроили. Она там счастлива, играет в лото с бабушками, ходит на танцы. А мы наконец вздохнули. Поздно, конечно. Мне уже пятьдесят два. Но лучше поздно.
Он допил свой эспрессо, посмотрел в окно.
— Вы не должны терпеть то, что вас убивает. Никому вы не должны. Даже мужу.
Ирина сидела молча. В голове крутились его слова: "Не должны терпеть". Как будто кто-то дал разрешение. Как будто можно.
Они попрощались у выхода. Игорь Семёнович ушёл по своим делам, а Ирина осталась стоять на ступеньках театра. Дождь усилился. Она достала телефон, набрала номер Вити. Сбросила. Набрала снова.
— Алло, — голос мужа был глухой, недовольный.
— Мы должны поговорить, — сказала Ирина. — Серьёзно поговорить. Приезжай в кафе "Момент" у театра. Сейчас.
— У меня дела, — буркнул Витя.
— Приезжай, или я не вернусь домой. Вообще.
Она отключилась, не дожидаясь ответа. Села обратно за столик. Заказала ещё один капучино. Руки дрожали, сердце колотилось, но внутри появилось что-то новое. Решимость, что ли.
Витя пришёл через полчаса. Мокрый, злой, в расстёгнутой куртке. Плюхнулся на стул напротив.
— Что случилось? Мать звонит, говорит, ты сбежала.
— Я не сбежала. Я ушла, — Ирина посмотрела ему в глаза. — Витя, либо твоя мать с братом съезжают, либо я. Третьего не дано.
Он дёрнул плечом.
— Ты чего? Мама больная, ей некуда идти. Костя в трудной ситуации.
— А я? — Ирина наклонилась вперёд. — Я, по-твоему, не в трудной ситуации? Три месяца я живу не в своей квартире. Три месяца твоя мать указывает мне, что делать. Костя валяется на диване, не работает, ничего не делает. Даша съехала! Наша дочь съехала, потому что не может находиться в том бардаке!
— Это моя мать, — Витя повысил голос. — Она меня растила одна, когда отец ушёл. Я ей обязан.
— А мне ты чем обязан? — Ирина почувствовала, как внутри снова что-то клокочет, поднимается волной. — Двадцать три года я с тобой. Двадцать три года я варила, стирала, растила дочь, работала. Ты хоть раз спросил, каково мне?
— Давай не устраивай сцен в кафе, — Витя оглянулся. За соседним столиком сидела пара студентов, они уставились на них с интересом.
— Пусть смотрят, — Ирина откинулась на спинку стула. — Мне всё равно. Витя, я больше не могу. Понимаешь? Физически не могу. Или они уезжают, или я.
Муж провёл рукой по лицу. Помолчал. Потом сказал:
— Куда им ехать? Маме жить не на что, пенсия маленькая. У Кости съёмная однушка — двадцать пять тысяч, он столько не заработает сейчас.
— Пусть твоя мама живёт у нас. Но в отдельной комнате. Дашиной. Пусть Костя ищет работу и снимает себе угол. Или пусть живёт с матерью. Но не на нашем диване. И правила в доме устанавливаю я. Это моя квартира тоже, между прочим. Половина моя.
Витя смотрел в стол. Молчал. Ирина видела, как у него дёргается желвак на щеке. Он злился. Но она больше не боялась этого.
— И ещё, — добавила она. — Твоя мать не лезет больше на кухню. Не переставляет мои вещи. Не учит меня жить. Если она хочет у нас находиться, пусть уважает хозяйку дома.
— Она старая, — пробормотал Витя. — Привыкла командовать.
— Мне плевать. Либо так, либо я снимаю квартиру и живу отдельно. Даша поживёт со мной, а ты оставайся с мамочкой и братиком.
Она встала, накинула куртку. Витя схватил её за руку:
— Подожди. Не уходи. Давай... давай я с мамой поговорю.
— Не говори. Реши, — Ирина освободила руку. — У тебя два дня. Если ничего не изменится, я собираю вещи и ухожу. Я серьёзно, Витя.
Она вышла из кафе. На улице совсем стемнело, город засветился витринами и фонарями. Ирина шла по мокрому тротуару и чувствовала странную лёгкость. Как будто сбросила с плеч мешок, который тащила годами.
Телефон завибрировал. Даша.
"Мам, ты где? Папа сказал, вы поругались".
"Всё нормально, солнышко. Скоро увидимся".
"Приходи к Ритке, переночуешь у нас".
Ирина остановилась у перехода. Подумала. Нет, к Ритке не пойдёт. Пойдёт домой. В свою квартиру. Пусть свекровь видит, что она вернулась не побеждённая, а с поднятой головой.
Она вошла в подъезд, поднялась на четвёртый этаж. Открыла дверь ключом. В коридоре горел свет. Раиса Васильевна стояла у кухни, скрестив руки на груди.
— Явилась, — сказала она холодно. — Мужа позорить не стыдно?
Ирина повесила куртку, сняла кроссовки. Прошла мимо свекрови на кухню. Включила чайник. Достала чашку. Села за стол.
— Я с тобой разговариваю! — повысила голос Раиса Васильевна.
— А я нет, — ответила Ирина спокойно. — Раиса Васильевна, завтра вы с Костей начинаете искать своё жильё. У вас неделя.
Свекровь покраснела.
— Что?! Ты с ума сошла? Виктор!
Из комнаты вышел Витя. Лицо мрачное, усталое.
— Мам, пойдём поговорим, — сказал он тихо.
— Ты слышал, что она мне сказала?
— Слышал. Пойдём.
Они закрылись в комнате. Ирина пила чай и слушала, как за дверью идёт разговор. Сначала тихо, потом громче. Раиса Васильевна голосила, Витя что-то объяснял глухим голосом. Потом хлопнула дверь, свекровь вышла, прошла мимо Ирины, не глядя, скрылась в спальне.
Костя высунулся из гостиной:
— Чё случилось-то?
— То, что завтра ты идёшь искать работу, — сказала Ирина. — И съёмную квартиру.
Он хмыкнул, хотел что-то ответить, но посмотрел на её лицо и передумал. Вернулся к своему дивану.
Витя вышел последним. Сел напротив жены.
— Неделя, — сказал он. — Я дал им неделю. Мама будет искать комнату рядом. Костя пусть к ней переезжает.
Ирина кивнула. Встала, обняла мужа. Он обнял её в ответ, неловко, но крепко.
— Прости, — прошептал он. — Я правда не понимал.
— Теперь понимаешь?
— Да.
Она прижалась к нему, закрыла глаза. Впереди была неделя скандалов, упрёков, слёз. Раиса Васильевна просто так не сдастся. Но Ирина знала: она выстоит. Потому что наконец разрешила себе не терпеть.
Неделя превратилась в ад. Раиса Васильевна не искала никакого жилья. Вместо этого она устроила партизанскую войну.
Первым делом свекровь разрыдалась за завтраком, схватилась за сердце и потребовала вызвать скорую. Приехали врачи, померили давление — всё в норме. Ирина молча убрала со стола, а Раиса Васильевна шептала фельдшеру: «Невестка выгоняет, на улицу старуху, после всего, что я для них сделала».
На третий день свекровь принялась обзванивать родственников. Сидела на кухне с телефоном и причитала в трубку: «Витенька совсем под каблуком, эта стерва им помыкает, меня, больную женщину, на мороз выставляет». Ирина слышала каждое слово, но не реагировала. Просто ходила мимо, делала свои дела, готовила ужин.
Костя тоже не собирался съезжать. Лежал на диване, играл в танки, изредка выходил на кухню за едой. Однажды Ирина попросила его вынести мусор. Он посмотрел на неё, усмехнулся: «Сама вынеси, командирша». Она вынесла. Но вечером сказала Вите: «Либо он начинает искать работу завтра, либо я меняю замки».
Витя пытался лавировать между женой и матерью. Приходил с работы измотанный, садился на кухне и молчал. Мать хватала его за рукав: «Витенька, скажи ей, она меня довела». А Ирина спокойно наливала ему чай и ждала.
К концу недели случилось то, что переполнило чашу.
Ирина пришла с работы — день выдался тяжёлый, родительское собрание, скандал с завучем из-за журналов. Хотелось просто упасть на кровать и отключиться. Но в квартире пахло жареным луком, на кухне гремели кастрюли, а из спальни доносился голос Раисы Васильевны: «...вот я ей и говорю, Зоечка, что за жена такая? Дом не держит, мужа не уважает. Виктор совсем на ней помешался, а она им крутит как хочет».
Ирина остановилась в дверях. Свекровь стояла у её туалетного столика, держала в руках её косметичку и рылась в ней, параллельно беседуя по телефону.
— Раиса Васильевна, что вы делаете?
Свекровь обернулась, даже не смутилась:
— Помаду искала, своя закончилась. Ты же не жадная, правда?
— Положите на место, — Ирина шагнула в комнату.
— Ой, какие мы важные, — свекровь скривилась. — Помаду пожалела. У меня сын всю жизнь на тебя деньги тратит, а ты помаду пожалела.
— Положите. Сейчас же.
— Не положу, — Раиса Васильевна выпятила подбородок. — Ты меня выгоняешь на улицу, а я тебе ещё спасибо говорить должна? Неблагодарная ты, вот кто. Виктор тебя из грязи вытащил, замуж взял, а ты нос задрала.
Что-то внутри Ирины щёлкнуло. Не взорвалось, не полыхнуло — именно щёлкнуло, как выключатель. Она подошла вплотную, забрала косметичку из рук свекрови, положила на столик. Потом открыла шкаф, достала сумку Раисы Васильевны, высыпала её содержимое на кровать.
— Собирайте вещи, — сказала она ровным голосом. — Прямо сейчас.
— Что?! — свекровь отшатнулась. — Ты чего творишь?
— Собирайте. Всё, что ваше. Я даю вам полчаса.
— Виктор! — завопила Раиса Васильевна. — Витенька, иди сюда!
Витя прибежал из ванной, в одних спортивных штанах, мокрый после душа.
— Что случилось?
— Твоя мать переходит все границы, — Ирина повернулась к мужу. — Она роется в моих вещах, оскорбляет меня в моём же доме. Всё. Хватит. Пусть собирает вещи и уезжает. Сегодня.
— Мам, ты что натворила? — Витя посмотрел на мать.
— Ничего я не натворила! Помаду взяла, подумаешь! Она меня на улицу выгоняет, больную женщину!
— Ты не больная, — Ирина шагнула к свекрови. — Ты здоровая, вредная женщина, которая привыкла всеми командовать. У тебя есть пенсия, есть своя квартира. Поезжай туда. Витя оплатит тебе сиделку, если нужна помощь. Но здесь ты больше не останешься.
Раиса Васильевна открыла рот, закрыла. Посмотрела на сына.
— Витенька...
— Мам, собирайся, — сказал он устало. — Я отвезу тебя домой. Завтра наймём кого-нибудь помогать.
— Ты на её стороне?! Родную мать предаёшь?!
— Я ни на чьей стороне. Просто у каждого должен быть свой дом. Твой дом — там, где ты прожила сорок лет. Собирайся.
Свекровь схватила сумку, запихала туда вещи как попало. Рыдала навзрыд, причитала, проклинала. Костя вышел из гостиной, посмотрел на происходящее и молча начал складывать свои носки и футболки в пакет.
Через час они уехали. Витя повёз их на машине — мать к себе на Чкаловскую, Костю в общагу к приятелю, который согласился приютить на пару дней.
Ирина осталась одна. Села на кухне, налила себе вина из открытой вчера бутылки. Пила мелкими глотками и смотрела в окно. Город сверкал огнями, где-то внизу проехала машина с громкой музыкой, в соседней квартире заплакал ребёнок.
Телефон завибрировал. Даша.
«Мам, папа сказал, бабушка уехала. Это правда?»
«Правда».
«Я могу вернуться домой?»
«Конечно, солнце».
«Приеду завтра после пар. Люблю тебя».
Ирина улыбнулась. Допила вино. Встала, пошла в спальню. Легла на кровать — на свою, наконец-то свою кровать, раскинула руки. Тишина обволакивала, успокаивала.
Витя вернулся поздно ночью. Лёг рядом, обнял её со спины.
— Мама сказала, что больше никогда сюда не приедет, — прошептал он. — Что ты её предала.
— Ничего я её не предавала, — Ирина повернулась к нему. — Я просто перестала терпеть.
— Знаешь, — Витя провёл рукой по её волосам, — а ты изменилась. Стала другой.
— Нет, — ответила она. — Я стала собой.
Утром Ирина проснулась первой. Встала, открыла окно. В комнату ворвался свежий воздух, пахнущий дождём и осенними листьями. Где-то внизу ворковали голуби, проехал троллейбус, кто-то смеялся.
Она спустилась на кухню, поставила кофе. Достала из холодильника яйца, помидоры. Включила радио — играла старая песня Пугачёвой, та, что она любила в молодости.
В дверях появилась Даша с огромной сумкой.
— Мам! — она бросилась обнимать мать. — Как же я скучала по дому!
Они сидели вдвоём на кухне, пили кофе, болтали обо всём и ни о чём. Даша рассказывала про университет, про новых друзей, про парня Димку, который пригласил её в кино. Ирина слушала, смеялась, чувствовала, как внутри расправляется что-то сжатое, скомканное.
— Мам, — вдруг серьёзно сказала Даша, — я горжусь тобой. Правда. Ты молодец.
И Ирина поняла: она действительно молодец. Она не разрушила семью, как пугала свекровь. Она её спасла. Спасла себя, дочь, даже мужа, который наконец перестал разрываться между матерью и женой.
В квартире больше не пахло Раисиной настойкой валерьянки. Не валялись Костины носки. Не звучали упрёки и причитания. Была просто её жизнь. Её дом. Её семья.
И это было невероятно.