— Подъем, спящая красавица! — голос Андрея, резкий, как удар хлыста, разорвал дремотную тишину московской квартиры. — Через два часа приедет моя мать и гости, а у нас даже не накрыт стол!
Катя вздрогнула и рывком села на диване, инстинктивно обхватив руками свой огромный живот. Дневной сон, единственное спасение от подступающей слабости, был безжалостно прерван. Она медленно, кряхтя, поднялась, чувствуя, как ноет поясница. Седьмой месяц беременности превратился в настоящее испытание: свинцовая тяжесть в ногах, постоянная усталость и отеки стали ее вечными спутниками. Участковый гинеколог из поликлиники в Южном Бутово настойчиво советовала больше лежать и отдыхать, но у Андрея было свое, непоколебимое мнение на этот счет.
— Ты опять спала? — продолжал он свой обвинительный монолог, нервно нарезая круги по гостиной их новой, еще пахнущей краской евродвушки. Его фигура в идеально отглаженном костюме от Henderson казалась чужеродной в этом пространстве, заставленном коробками. — А кто, по-твоему, будет готовить? Валентина Петровна специально едет с другого конца города, чтобы познакомиться с Сергеем Михайловичем. Понимаешь ты или нет? Он мой прямой руководитель! От этого ужина зависит мое повышение, а ты тут устроила себе сиесту.
Катя, не проронив ни слова, побрела в сторону кухни. За три года их брака она усвоила железное правило: вступать в пререкания с Андреем было абсолютно бессмысленно, особенно когда на кону стояла его карьера или мнение его матери. А сегодня, когда эти два фактора сошлись воедино, любая попытка возразить была бы подобна вызову стихии.
Она распахнула дверцу холодильника, и ледяной холодок пробежал по ее спине, не имеющий ничего общего с температурой внутри. Содержимое полок — одинокий пакет молока, начатая пачка творога и несколько сиротливых яиц — красноречиво говорило о том, что накрыть стол для начальника отдела крупной IT-компании будет, мягко говоря, проблематично. Придется тащиться в «Перекрёсток», хотя ноги гудели так, словно она уже пробежала марафон.
— Андрей, у нас почти нет продуктов. Мне нужно сходить в магазин, — тихо произнесла она, появившись в проеме гостиной, словно тень.
— Так иди, — не оборачиваясь, бросил он, уткнувшись в смартфон. — Чего ты ждешь персонального приглашения? Только купи что-нибудь приличное, а не свои дежурные пельмени из пачки. Сергей Михайлович — человек, который обедает в «Пушкине», а не в столовой.
Катя молча кивнула и потянулась к своей старой сумке, висевшей на крючке в прихожей. В кошельке сиротливо лежала последняя тысяча — остаток ее скромной зарплаты учительницы младших классов, которой едва хватало на мелкие личные расходы. Андрей, будучи ведущим менеджером, зарабатывал в несколько раз больше, но семейным бюджетом заведовал строго единолично, выделяя ей суммы на хозяйство с видом благодетеля.
— На, возьми, — он с видимой неохотой вытащил из портмоне несколько мятых пятитысячных купюр. — Только без фанатизма, лишнего не трать. И поторопись, времени в обрез.
Дорога до супермаркета показалась ей вечностью. Промозглый октябрьский ветер пробирал насквозь, живот тянуло вниз, а в висках назойливо стучал пульс. В голове роились одни и те же горькие мысли. Когда все это началось? В какой момент ее заботливый и внимательный жених превратился в этого холодного, раздражительного тирана? Может быть, сразу после свадьбы, когда Валентина Петровна принялась за регулярные лекции о том, что «настоящая жена должна знать свое место и полностью посвящать себя мужу»? Или чуть позже, когда на корпоративах он с неловкостью представлял ее, просто «учительницу», своим успешным коллегам и их холеным женам?
В ярком, гудящем свете магазина она механически блуждала между стеллажами, складывая в корзину продукты. Охлажденная говядина для бефстроганов, свежие овощи для «Оливье», банка маслин, хороший сыр. Каждая позиция в чеке заставляла ее внутренне сжиматься и судорожно пересчитывать оставшиеся деньги. У кассы перед ней стояла молодая женщина с дочкой лет шести. Девочка, заливаясь смехом, что-то увлеченно щебетала маме на ухо, а та, не отрываясь, смотрела на нее с безграничной нежностью.
— Мамочка, а можно мне вот этот йогурт с картинкой? — звонко спросила малышка.
— Конечно, солнышко мое, бери.
Эта простая, обыденная сцена резанула Катю по сердцу. Солнышко. Когда в последний раз Андрей называл ее хоть каким-то ласковым словом? Когда искренне интересовался ее самочувствием, а не спрашивал дежурное «как ты?» лишь для того, чтобы быстрее перейти к своим проблемам?
Дома ее встретил новый шквал упреков.
— Ну наконец-то! Я уже думал, ты решила там заночевать, — Андрей встретил ее прямо у порога, нервно поглядывая на часы. — Уже пора все ставить на огонь! И вообще, — он смерил ее презрительным взглядом, — переоденься во что-нибудь нормальное. В этом мешке для картошки ты выглядишь как... как не жена руководителя.
Катя бросила мимолетный взгляд на свое отражение в зеркале шкафа-купе. Простое трикотажное платье для беременных, удобные балетки, волосы, наскоро собранные в хвост. Усталые глаза, потухший взгляд. Да, сейчас она была далека от идеала с обложки глянцевого журнала, но разве только во внешности было дело?
Следующие полтора часа превратились в сущий ад. Стук ножа по разделочной доске, шипение масла на сковороде, бульканье воды в кастрюле — все смешалось в один монотонный, изматывающий звук. Андрей периодически врывался на кухню, как коршун, бросая на ходу свои ценные указания: «Салат выглядит слишком просто, добавь зелени!», «Мясо не пересуши!», «Эта скатерть мятая, где новая?».
Ровно в половине седьмого пронзительно зазвонил домофон. Первым прибыл Сергей Михайлович — солидный мужчина лет пятидесяти в дорогом кашемировом пальто, с благодушным, но проницательным выражением лица. За ним, как и полагается свите, подтянулись еще несколько коллег Андрея с женами, одетыми в последних тенденциях московской моды.
— Катюша, познакомься, — с подчеркнутым, почти раболепным уважением в голосе произнес Андрей. — Это Сергей Михайлович, мой начальник.
— Очень приятно, — Катя выдавила из себя вежливую улыбку, протягивая руку. Ладонь начальника оказалась теплой и крепкой.
— Взаимно, Екатерина, — мягко ответил он. — Андрей мне все уши прожужжал, какая вы у него замечательная хозяйка. Когда же ожидаете пополнение?
— Через два месяца, если все пойдет по плану, — ответила Катя, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. — Замечательно! Дети — это огромное счастье, — искренне улыбнулся Сергей Михайлович, и его глаза потеплели. В этот короткий миг он показался ей на удивление приятным и человечным, островком нормальности в этом театре абсурда.
Но радоваться было преждевременно. Ровно в семь, когда гости уже расположились в гостиной с бокалами, раздался новый звонок — властный, требовательный, не терпящий промедления. На пороге стояла она. Валентина Петровна. Она не вошла — она вплыла в прихожую, источая аромат дорогих французских духов и ауру непререкаемого авторитета. Строгий брючный костюм сидел на ней идеально, крупные золотые серьги поблескивали в свете ламп, а безукоризненная укладка держалась так, словно была высечена из камня. Даже в свои шестьдесят она выглядела внушительно.
— Андрюша, сынок! — проворковала она, расцеловывая сына в обе щеки. Затем ее острый, оценивающий взгляд прошелся по квартире, задержавшись на временных шторах. — Катенька, здравствуй, — наконец, кивнула она невестке, даже не пытаясь изобразить теплоту.
Ужин начался на удивление мирно. Гости расхваливали бефстроганов, Андрей, оживленный присутствием начальника, сыпал анекдотами из деловой жизни, а Сергей Михайлович делился амбициозными планами компании на следующий квартал. Катя почти не садилась, бесшумно перемещаясь между столом и кухней, меняя тарелки и подливая напитки, чувствуя себя скорее обслуживающим персоналом, чем хозяйкой дома.
— Катя, дорогая, а что это у вас за салат? Так свежо! — спросила Лариса, жена одного из коллег, элегантная блондинка с идеальным маникюром.
— Обычный овощной... Помидоры, огурцы, болгарский перец, — смущенно ответила Катя.
— Прелестно. А я вот делаю похожий, но всегда добавляю авокадо и горсть кедровых орешков. Получается невероятно изысканно, попробуйте как-нибудь.
— Да, наша Катя любит всё, что попроще, — тут же вмешалась Валентина Петровна с кислой, покровительственной улыбкой. — Она у нас вообще девушка скромная. В школе работает, с детишками. Зарабатывает, правда, немного, зато, видимо, есть время днем отдохнуть.
В голосе свекрови прозвучала такая плохо скрытая ирония, что Катя почувствовала, как кровь прилила к щекам. Ей показалось, что все за столом замолчали и смотрят на нее.
— Учителя сейчас на вес золота, — неожиданно ровным голосом произнес Сергей Михайлович, спасая положение. — Моя старшая дочь тоже преподает, историю. Работа адская, но невероятно благородная. Я ею горжусь.
— Конечно-конечно, кто же спорит, — поспешно согласилась Валентина Петровна, но тон ее оставался ледяным.
Извинившись, Катя вышла на кухню, чтобы принести десерт. Она прислонилась к холодному кухонному гарнитуру, пытаясь унять дрожь в руках. Она резала покупной торт «Прага», который казался ей таким праздничным в магазине, а сейчас выглядел жалко и неуместно. За что? За что свекровь ее так невзлюбила с первой же встречи? За эти постоянные шпильки, за этот снисходительный тон, за вечное желание показать ее несостоятельность?
Вернувшись с тортом, она застала самый разгар монолога свекрови.
— ...совсем обленились, я вам говорю, — вещала Валентина Петровна на всю гостиную. — Раньше женщина и пятерых детей воспитывала, и дом в идеальном порядке содержала, и мужу опорой была, помогала карьеру делать! А теперь что? Только и слышно про их права да самореализацию.
— Мама абсолютно права, — с готовностью поддакнул Андрей, поймав одобрительный взгляд матери. — Женщина — это в первую очередь хранительница домашнего очага, а не карьеристка.
Слова мужа ударили сильнее, чем все колкости свекрови вместе взятые. Это было предательство.
— То есть ее работа, ее призвание, которое она так любила, ее желание быть полезной обществу — все это ерунда и блажь? — Катя сама не заметила, как произнесла это вслух, хоть и очень тихо.
— А вы, Катя, планируете после родов продолжать работать? — с любопытством спросила Лариса.
— Я... пока мы не решили окончательно, — солгала Катя, хотя для себя уже давно все решила. Конечно, она вернется к своим первоклашкам.
— А зачем ей работать? — властно прервала ее Валентина Петровна. — Андрей, слава богу, на ногах стоит, семью обеспечит. А женщина должна заниматься домом и ребенком. Это ее прямая и главная обязанность. Точка.
Катя замолчала, но внутри у нее все клокотало от бессильной ярости. Неужели она должна похоронить себя в четырех стенах, отказаться от любимого дела, от своих маленьких побед, от той части себя, которая не была «женой Андрея»?
Вечер тянулся мучительно. Валентина Петровна не упускала ни единой возможности ее уколоть: то скатерть недостаточно белоснежная, то квартира выглядит неуютно, то сама Катя выглядит какой-то бледной и неопрятной. А Андрей не только не пытался защитить жену, но пару раз даже согласно кивнул матери.
Когда за последним гостем наконец захлопнулась дверь, Катя почувствовала себя выжатой до последней капли. Целый день на ногах, унизительные замечания, нервное напряжение... Силы покинули ее.
— Ну что ж, вечер прошел отлично, — с довольным видом подвел итог Андрей, развязывая галстук. — Сергей Михайлович явно остался доволен. Правда, мама права, тебе стоит больше внимания уделять внешности. И да, научись уже готовить что-то более изысканное, чем эта твоя... простая еда.
Эти слова, сказанные будничным тоном, стали последней каплей. Катя молча смотрела на него, и крупные горячие слезы сами собой покатились по щекам.
— Ну вот, началось. Что ты ревешь? — раздраженно спросил он. — Я же не ругаю, я тебе совет даю, для твоего же блага.
— Андрей, мне просто тяжело... Я очень устала, у меня ноги болят, спина отваливается...
— Все беременные устают, — отрезал он. — Но это не повод распускаться. Моя мама, между прочим, когда меня вынашивала, и по дому все успевала, и отцу диссертацию помогала печатать, и выглядела как королева!
— Но твоя мама тогда не работала... А я весь день в школе с тридцатью детьми, потом домой, и снова по кругу...
— Так может, и вправду пора с этой работой завязывать? — с нажимом сказал он. — Зачем тебе эта школа? Копейки платят, а нервов сколько!
Катя ничего не ответила. Сил спорить, доказывать, кричать — не было. Она медленно, словно во сне, разделась, умылась холодной водой и забралась под одеяло, отвернувшись к стене. Внутри была звенящая, холодная пустота.
Андрей еще долго что-то бормотал себе под нос о важности прошедшего вечера, о блестящих перспективах, которые теперь перед ним открывались, но она его уже не слушала. Слова мужа доносились до нее будто сквозь толщу воды — бессмысленный, далекий гул. Уткнувшись в подушку, которая все еще хранила запах его парфюма, Катя думала о том, в какую бездну превратилась ее жизнь. Когда-то, всего несколько лет назад, она была уверенной в себе, смешливой девушкой, обожавшей свою работу и строившей грандиозные планы. А теперь? Теперь она чувствовала себя бесправной прислугой в собственном доме, объектом для вечной критики и унизительных замечаний.
Но самое страшное было даже не это. Впереди ее ждало рождение ребенка. Какой матерью она сможет стать, если сама ощущает себя сломленной и раздавленной? Сможет ли она научить своего малыша радоваться жизни, если сама забыла, как это делается? Сможет ли защитить его от несправедливости мира, если не в силах защитить даже себя от нападок двух самых близких, казалось бы, людей?
Утром Андрей, наскоро выпив кофе, ушел на работу рано, даже не попрощавшись. Катя еще долго лежала в опустевшей постели, глядя в потолок. Тело казалось чугунным, не было сил даже на то, чтобы просто встать. В животе деликатно, но настойчиво шевелился малыш — единственное светлое, живое и настоящее, что оставалось в ее мире.
Наконец, она заставила себя подняться, приготовила безвкусную овсянку и села у окна с чашкой остывшего чая. За панорамным окном их квартиры в новостройке разворачивалась прекрасная московская осень. Золотые листья кружили в медленном танце, оседая на тротуары, а утреннее солнце играло ослепительными бликами на стеклах соседних высоток. Эта красота, которой она раньше умела так искренне радоваться, сейчас казалась чужой, отстраненной, будто кадром из немого кино о чужой счастливой жизни.
Телефон завибрировал на столешнице — резкий, дребезжащий звук в оглушительной тишине. На экране высветилось до боли родное: «Мама».
— Привет, доченька. Как ты? Как самочувствие? — голос мамы, такой знакомый, теплый и заботливый, прорвал плотину ее выдержки.
— Мам... всё плохо, — прошептала Катя, и слезы, которые она сдерживала всю ночь, хлынули неудержимым потоком.
И она рассказала. Про вчерашний унизительный вечер, про ледяное презрение свекрови, про молчаливое предательство мужа, про всепоглощающую усталость и отчаянное бессилие. Мама на другом конце провода слушала молча, лишь изредка тихо вздыхая, и это молчание было красноречивее любых слов.
— Катенька, девочка моя, почему же ты так долго молчала? — наконец произнесла она. — Я же чувствовала, что у тебя что-то не так, но ты каждый раз твердила, что всё хорошо...
— Мне было стыдно, мам, — всхлипнула Катя. — Стыдно признаться, что я не справилась. Думала, это временно, что он изменится, что я смогу всё наладить...
— Доченька, послушай меня. Это не временно. И это никогда не пройдет само собой. Мужчина, который не уважает свою беременную жену, не станет чудесным образом уважать ее после родов. Он просто найдет новые поводы.
Мамины слова прозвучали как приговор — безжалостный, но честный. Катя понимала, что она права, но принять эту правду означало признать полный крах всех ее надежд на счастливую семью, которую она так старательно пыталась построить.
— Что же мне делать, мам?
— Пока ничего. Пока просто береги себя и малыша. А я подумаю. Просто знай, ты не одна.
После этого разговора Кате стало немного легче, словно с души сняли тяжелый камень. Впервые за долгие месяцы ее выслушали, пожалели, поддержали. Она не одинока. У нее есть человек, который ее любит и готов помочь.
Андрей вернулся поздно вечером, в приподнятом настроении. Судя по всему, ужин с начальником принес свои плоды. За ужином он даже формально поинтересовался ее самочувствием, а потом, между делом, бросил:
— Кстати, мама завтра приедет. Хочет обсудить подготовку к родам, помочь с выбором роддома.
Катя молча кивнула, а внутри все похолодело. Снова свекровь будет решать за нее, командовать, критиковать.
— И еще, — добавил Андрей, не замечая ее состояния, — она предлагает после родов пожить у нас какое-то время. Помочь с ребенком на первых порах.
— Но у нас же, по сути, одна комната... Куда?
— Ничего, потеснимся как-нибудь на кухне. Мамина помощь нам очень пригодится.
Катя живо представила эту картину: Валентина Петровна, хозяйничающая в ее доме, ежеминутно поучающая, как кормить, как пеленать, как воспитывать ее, Катиного, ребенка. И ужаснулась. Неужели даже ее материнство, самое сокровенное, что у нее будет, не будет принадлежать только ей?
Ночью малыш толкался особенно активно, словно чувствуя ее тревогу. Катя гладила живот, тихо шепча: «Малыш мой, что же нам с тобой делать? Как же нам жить дальше?». Ответа не было. Но где-то в самой глубине души, под слоями страха и неуверенности, зрело твердое, как сталь, понимание: так больше продолжаться не может.
Следующая неделя прошла в мучительном ожидании. Катя ходила на работу, находя спасение в привычных делах и стараясь не думать о предстоящем визите свекрови. Дети, ее любимые первоклашки, как всегда, радовали своей непосредственностью. Здесь, в стенах школы, среди гула детских голосов и запаха мела, она чувствовала себя на своем месте. Нужной. Важной.
— Катерина Сергеевна, а правда, что у вас скоро будет ребеночек? — спросила на перемене веснушчатая первоклашка Маша, заглядывая ей в глаза.
— Правда, Машенька.
— А мальчик или девочка?
— А это пока секрет, сюрприз будет, — улыбнулась Катя.
— А можно мы потом придем с ним познакомиться?
— Конечно, можно, — ответила Катя, и на душе стало капельку теплее. Вот здесь ее ценили и ждали. Здесь она была не безвольной невесткой и неудачливой женой, а уважаемым педагогом, Катериной Сергеевной. Неужели она должна будет отказаться от всего этого ради того, чтобы превратиться в тень в собственном доме?
В пятницу, когда уставшая Катя вернулась домой, Андрей встретил ее в прихожей с заявлением:
— Мама позвонила. Завтра приедет к обеду. Так что будь готова.
— Приготовь что-нибудь особенное. Мама очень любит рыбу, — бросил Андрей утром, завязывая галстук.
Суббота началась не с отдыха, а с привычной, изматывающей суеты. Катя, тяжело дыша, отправилась на Дорогомиловский рынок за свежей дорадо, затем несколько часов без перерыва провела на раскаленной кухне. Она колдовала над сложным блюдом из глянцевого кулинарного журнала, стараясь в точности следовать рецепту. Спина болела нещадно, отекшие лодыжки гудели, но она упорно продолжала, раскладывая на противне веточки розмарина и дольки лимона. Ей отчаянно не хотелось давать свекрови ни малейшего повода для новых претензий.
Валентина Петровна прибыла ровно к двум, минута в минуту, как всегда безупречная. Поцеловав сына, она окинула квартиру придирчивым взглядом, словно генерал, инспектирующий вверенную ему территорию.
— Пахнет аппетитно. Что на обед?
— Дорадо, запеченная под сливочным соусом с овощами, — ответила Катя, выставляя на стол большое блюдо.
— Что ж, посмотрим, что у тебя получилось, — снисходительно произнесла свекровь.
Обед прошел в атмосфере напряженного перемирия. Валентина Петровна даже удостоила блюдо похвалы. Правда, с обязательной оговоркой:
— Неплохо, Катенька, очень неплохо. Но соли, на мой вкус, маловато. Рыбу нужно солить щедрее.
Сразу после еды она решительно сдвинула тарелки в сторону, достала из дорогой кожаной сумки блокнот в тисненом переплете и ручку. Семейный обед мгновенно превратился в совещание, где Кате была отведена роль молчаливого статиста.
— Итак, займемся серьезными вопросами. Роддом вы выбрали?
— Мы еще думаем...
— Думать уже поздно. Я навела справки. Перинатальный центр на Севастопольском — самый лучший. У меня там есть знакомая заведующая отделением, Иванова Марина Владимировна. Я позвоню, договорюсь об особом к тебе внимании.
— Но я читала отзывы... хотела рожать в том, что ближе к дому, на него такие хорошие...
— Ерунда! — отрезала Валентина Петровна. — Важно качество медицинской помощи и нужные связи, а не расстояние до дома. Андрей, записывай: ПМЦ, доктор Иванова.
Катя хотела возразить, сказать, что это ее тело и ее роды, но, встретив умоляющий взгляд мужа, покорно опустила глаза. Андрей уже старательно выводил в своем смартфоне мамины указания, словно прилежный секретарь.
— Дальше. Приданое для малыша. Я составила предварительный список. Коляска должна быть импортная, Stokke или Bugaboo, они самые надежные и статусные. Кроватка — только из массива натурального дерева. Одежды много не бери, дети растут как на дрожжах, но все боди и ползунки — только из органического хлопка.
Свекровь продолжала свой безапелляционный монолог, а Катя молчала, чувствуя, как ее лишают права голоса в самом важном событии ее жизни. Она превращалась в инкубатор, в проект, которым управляет властная и всезнающая свекровь.
— И еще один важный вопрос, — Валентина Петровна захлопнула блокнот, и ее взгляд стал жестким. — После родов тебе, разумеется, понадобится помощь. Я готова пожертвовать своим временем и переехать к вам на месяц-другой. Научу, как правильно ухаживать за ребенком.
— Спасибо большое, Валентина Петровна, но мы, наверное, как-нибудь сами... — пролепетала Катя.
— Сами? — брови свекрови взлетели вверх. — Катя, опомнись, ты впервые станешь матерью! Откуда ты знаешь, как правильно прикладывать к груди, как купать, как пеленать? А если у ребенка колики? А если температура? Нет, без опытного человека рядом вы просто не справитесь.
— Мама права, — тут же вставил Андрей. — Ее помощь нам будет бесценна.
— Но у нас очень мало места...
— Подумаешь! — фыркнула свекровь. — Потеснимся. Ради здоровья и спокойствия моего внука можно пожертвовать временным комфортом.
Катя представила, как Валентина Петровна командует в их крохотной квартире, критикует каждое ее движение, отбирает у нее из рук плачущего ребенка со словами «ты все делаешь не так», и похолодела от ужаса.
— А с работой что решать будем? — не унималась свекровь, нанося следующий удар. — Декретный отпуск — три года. Думаю, это самое подходящее время, чтобы окончательно бросить эту твою школу и заняться семьей по-настоящему.
— Но... мне нравится моя работа.
— Нравится? — в голосе Валентины Петровны прозвучал металл. — Катя, ты скоро станешь матерью. Твой долг — воспитывать собственного ребенка, а не учить грамоте чужих детей. Андрей, слава богу, достаточно зарабатывает, чтобы всех вас содержать.
— Я не хочу постоянно сидеть дома. Мне нужно общение, я люблю свою профессию...
— Это эгоизм! Чистой воды эгоизм! — отчеканила свекровь. — Ты думаешь только о своих «хотелках», а не о благе семьи. Ребенку в первые годы жизни нужна мать. Рядом. Двадцать четыре на семь. А не уставшая карьеристка, которая приносит домой школьные проблемы.
Слова свекрови били наотмашь, жестоко и несправедливо. Катя не была карьеристкой, она просто хотела сохранить частичку себя, не раствориться без остатка в пеленках и борщах.
— Мам, может, не стоит сейчас так категорично решать? — робко попытался вмешаться Андрей, видя состояние жены.
— Именно сейчас и стоит! — отрезала Валентина Петровна. — Чем раньше Катя поймет свои прямые женские обязанности, тем лучше будет для всех. Современные женщины совсем распустились, возомнили, что равны мужчинам. Но природой все устроено иначе, и не нам с ней спорить: мужчина — добытчик и защитник, женщина — хранительница очага. Так было испокон веков.
Она говорила уверенно, чеканя каждое слово, будто излагала неоспоримые истины из священного писания. А Катя сидела и молчала, чувствуя, как с каждым ее словом мир вокруг сужается, а будущее становится все более мрачным, душным и безрадостным.
— И вот еще, — свекровь, словно в довершение, достала из сумочки стопку глянцевых журналов о родительстве. — На, почитай на досуге о правильном воспитании и уходе. Современная молодежь ведь ничего не знает, полагается на какие-то инстинкты. А инстинкты, деточка, могут и подвести.
Она положила журналы на край стола перед Катей. На обложках улыбались неправдоподобно счастливые младенцы и их идеальные матери. Катя смотрела на них, потом на свекровь, на мужа, покорно кивающего каждому ее слову, и в ее душе больше не было ни слез, ни обиды. Была только ледяная, звенящая пустота и абсолютная ясность. Она видела свое будущее, расписанное по пунктам в чужом блокноте, и знала, что в этом будущем для нее самой места нет.
Катя молча взяла журналы, даже не взглянув на глянцевые обложки. Пальцы казались деревянными, чужими. «Значит, даже мой материнский инстинкт — неправильный, бракованный», — пронеслось у нее в голове.
После ухода Валентины Петровны квартира, казалось, наполнилась ее властным присутствием. Андрей же был в самом прекрасном настроении, ему планы матери явно пришлись по душе.
— Видишь, как мама о нас заботится? — воодушевленно говорил он, расхаживая по комнате. — Все продумала, все организовала до мелочей. С ее помощью мы точно не наделаем ошибок.
— А мое мнение? Мои желания кого-нибудь интересуют? — тихо спросила Катя.
— Катя, ну что ты начинаешь, как маленькая? — поморщился Андрей. — Мама — опытная женщина, она меня вырастила. Кто лучше нее знает, что на самом деле нужно ребенку?
— А я, по-твоему, совсем ничего не понимаю?
— Понимать-то ты, может, и понимаешь, но опыта у тебя нет. Совсем. Послушаешь маму — и все будет идеально.
Вечером Катя долго лежала без сна, глядя в темноту. В голове навязчиво крутились непрошеные мысли о предстоящем материнстве, которое, как выяснилось, будет проходить под строгим надзором, словно экзамен, который она заведомо провалила. Получается, даже своего ребенка она не сможет воспитывать так, как чувствует, как считает нужным.
Воскресенье началось с нового витка конфликта. Андрей, полный энтузиазма, решил немедленно начать готовить пространство для будущего ребенка.
— Твой письменный стол нужно убрать, — безапелляционно заявил он, критически оглядывая их единственную комнату. — Он занимает слишком много места, здесь будет стоять кроватка.
— Но, Андрей, мне же нужно где-то готовиться к урокам, проверять тетради...
— Катюш, после рождения ребенка ты все равно уйдешь в декрет. А там посмотрим, может, и вовсе с этой работой завяжешь, — небрежно бросил он.
— Я не хочу бросать школу, — в голосе Кати прозвучала сталь.
— Опять ты за свое? — раздраженно ответил он. — Мы же вчера с мамой все предельно ясно обсудили. Ребенку нужна мать рядом, а не вечно занятая и уставшая женщина.
Катя почувствовала, как внутри все закипает ледяной волной ярости. Неужели она просто предмет мебели в этой квартире, который можно передвигать по своему усмотрению? Неужели ее жизнь, ее призвание, ее желания — пустой звук?
— Я. Буду. Работать, — твердо, разделяя слова, сказала она.
— Посмотрим, — холодно бросил Андрей, давая понять, что разговор окончен. — После родов у тебя появятся совсем другие приоритеты.
Этот разговор окончательно сорвал с ее глаз розовые очки. Ситуация была критической. Муж и свекровь уже распланировали ее жизнь на годы вперед, превратив ее в функцию, в приложение к ребенку и хозяйству.
Вечером, дождавшись, когда Андрей уснет, она снова набрала номер мамы.
— Мам, я больше не могу, — прошептала она в трубку. — Они решили за меня все. Где мне рожать, как воспитывать ребенка, бросать ли мне работу... Я чувствую себя вещью, которой можно распоряжаться по своему усмотрению.
— Доченька, я все понимаю. Твой папа тоже места себе не находит, видит, как ты мучаешься.
— Что мне делать, мам?
— Пока терпи, родная. Не провоцируй их. Но ты должна знать: если станет совсем невмоготу, твой дом здесь. Мы тебя заберем. У нас места хватит и тебе, и малышу.
Эти простые слова стали для Кати спасательным кругом в бушующем океане. Значит, выход есть. Есть место, где ее любят, ценят и принимают такой, какая она есть.
Следующие две недели прошли в странном, зыбком затишье. Андрей с головой ушел в подготовку к важной квартальной презентации и почти не бывал дома. Катя продолжала ходить в школу, но теперь она точно знала: после родов давление усилится многократно. Свекровь звонила каждый день. Ее звонки, начинавшиеся с дежурного вопроса о самочувствии, неизменно перетекали в поток наставлений.
— Катя, ты витамины для беременных принимаешь? Я тебе купила специальный немецкий комплекс, завтра завезу.
— Спасибо, Валентина Петровна, но у меня есть. Мне врач прописал.
— Врач врачом, а я знаю проверенные препараты. Сама их принимала, когда Андрюшу вынашивала, и посмотри, какой богатырь вырос!
И снова Катя чувствовала себя некомпетентной дурочкой, чье мнение, и даже предписания врача, ничего не стоят по сравнению с «опытом» свекрови.
А потом случился тот день. День, который стал последней каплей.
Это была туманная, промозглая суббота в конце октября. Андрей с утра пораньше уехал играть в теннис с коллегами — новое статусное увлечение, на которое теперь уходили все его выходные. Катя осталась дома одна, впервые за долгое время наслаждаясь тишиной и возможностью просто быть собой.
Около полудня в дверь позвонили. На пороге стояла сияющая Валентина Петровна с несколькими огромными фирменными пакетами из «Кенгуру».
— Здравствуй, Катенька! Андрюша дома?
— Нет, он на теннисе.
— Ничего, мы и без него справимся. Я тут приданное для внука принесла, посмотришь.
Не дожидаясь приглашения, свекровь прошла в комнату и начала ритуал. Она с видом фокусника доставала из шуршащих пакетов детские вещи. Все было невероятно красивое, невообразимо дорогое и абсолютно чужое.
— Вот комбинезончики на выписку, итальянские. Вот распашонки, смотри, какой мягкий хлопок. А это — кашемировый плед. Все самое лучшее, натуральное, качественное.
Катя молча смотрела на этот парад роскоши, выбранной без нее, без учета ее вкуса и желаний. Это были не вещи для ее ребенка. Это были трофеи, символы статуса и власти ее свекрови.
— А это — одеяльце, пуховое, невесомое, но очень теплое. Для прогулок в коляске зимой.
Катя молча, почти гипнотически, рассматривала вещи. Они действительно были безупречными, дорогими, качественными. Но почему-то не вызывали никакой радости, никакого трепета. Они были холодными. Возможно, потому, что в них не было ни капли ее души, ее выбора, ее любви.
— Спасибо, Валентина Петровна. Очень красиво, — вежливо, но отстраненно произнесла она.
— Я еще и коляску присмотрела, — не унималась свекровь. — Немецкая, Hartan. Очень надежная, вездеходная. Правда, дорогая, но на внуке экономить — последнее дело.
— Мы с Андреем еще не обсуждали бюджет на крупные покупки...
— Ерунда! Я сама ее куплю, это будет мой подарок. А вот кроватку из массива бука нужно заказывать уже сейчас. Хорошие мастера в Москве расписаны на месяцы вперед.
Валентина Петровна достала из сумки глянцевый каталог элитной детской мебели и принялась с энтузиазмом листать страницы, показывая Кате различные модели в скандинавском стиле. Все решения принимались без ее участия, так буднично и естественно, словно речь шла не о ее первенце, а о каком-то безликом инвестиционном проекте.
— А теперь поговорим о серьезном, — свекровь решительно закрыла каталог, и ее голос приобрел деловые нотки. — Я договорилась с Мариной Владимировной в ПМЦ. Она будет лично контролировать твои роды. Но у нее есть одно строгое условие — никаких партнерских родов. Она категорически против присутствия мужей, говорит, что современные мужчины только падают в обморок и мешают врачам.
— Но... мы с Андреем хотели, чтобы он был рядом со мной, — прошептала Катя.
— Глупости! — отмахнулась Валентина Петровна. — Роды — это сугубо женское дело. Мужчине там делать нечего. Я буду ждать в коридоре, этого более чем достаточно.
— А моя мама?..
— Твоя мама? А зачем? Я же буду там. Одной меня вполне хватит. Чем больше народу, тем больше суеты и нервов.
Катя почувствовала, как ледяное кольцо сжимает ее сердце. Получается, даже в самый главный, самый уязвимый момент ее жизни рядом не будет ни любящего мужа, ни родной матери. Только эта властная, чужая женщина, которая будет все «контролировать».
— Я хочу, чтобы моя мама тоже была в больнице, — твердо, глядя свекрови прямо в глаза, сказала она.
— Катя, не упрямься, — поморщилась Валентина Петровна. — Я опытная женщина, я знаю, как себя вести и что делать. Твоя мама — человек эмоциональный, будет только нервничать и мешать всем.
— Это моя мама. И я хочу, чтобы она была рядом.
Валентина Петровна удивленно вскинула брови. Такого прямого, непоколебимого отпора она, очевидно, не ожидала.
— Ну хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Пусть приедет. Только пусть сидит тихо и не мешается под ногами у врачей.
Но Катя уже поняла: если не остановить это цунами прямо сейчас, оно поглотит всю ее жизнь. Свекровь будет командовать всегда и во всем: в воспитании ребенка, в их отношениях с Андреем, в каждом бытовом вопросе.
— Валентина Петровна, — Катя сделала глубокий вдох, — я хочу сказать вам честно. Мне очень тяжело, когда за меня все решают. Это мой ребенок, и я хочу сама принимать решения, касающиеся его.
Лицо свекрови в одно мгновение стало холодным и жестким, как маска.
— Катенька, ты еще очень молодая и неопытная. Я из лучших побуждений хочу помочь тебе не наделать глупых ошибок. Материнство — это колоссальная ответственность.
— Я понимаю. Но я хочу учиться сама. Совершать свои ошибки и учиться на них.
— Свои ошибки?! — воскликнула свекровь. — А если из-за твоей «ошибки» пострадает мой внук?!
Эти слова прозвучали как хлесткая пощечина. Свекровь не просто намекала — она прямо обвиняла ее в потенциальной угрозе собственному ребенку.
— Я буду заботиться о своем малыше так, как это делает любая нормальная мать.
— «Как любая мать»? — передразнила она. — Катя, да что вы, современные женщины, вообще знаете о детях? Вы все строите карьеру, бегаете по своим офисам, а потом оказывается, что ребенка даже правильно покормить не в состоянии!
Терпение Кати лопнуло. Стеклянный купол, под которым она жила месяцами, разлетелся на тысячи осколков.
— Достаточно! — ее голос зазвенел от сдерживаемых эмоций. — Я устала! Устала выслушивать, какая я плохая жена и никчемная будущая мать! Устала от ваших вечных указаний, советов и критики! Это мой ребенок! Моя жизнь! И я сама буду решать, что и как мне делать!
Валентина Петровна даже отшатнулась, ее лицо пошло бледными пятнами от возмущения.
— Как... как ты смеешь так со мной разговаривать? Я тебе помочь хотела, а ты... неблагодарная!
— Вы не помогаете! Вы командуете! Вы решаете за меня, где мне рожать, как воспитывать, работать мне или сидеть дома! Моего мнения никто даже не спрашивает!
— Твоего мнения?! — зашипела свекровь. — Да что ты вообще понимаешь в этой жизни? Выскочила замуж за хорошего, обеспеченного человека, живешь в достатке, ни в чем не нуждаешься, и все тебе не так! Андрею такая жена не нужна — капризная, эгоистичная и неблагодарная!
Последние слова прозвучали как неприкрытая угроза. Катя ясно поняла: свекровь, не задумываясь, настроит против нее сына, уничтожит их семью, если она не покорится.
— Тогда пусть Андрей сам мне это скажет, — тихо, почти беззвучно ответила она.
— Скажет! Обязательно скажет! Мой сын не позволит так неуважительно относиться к его матери!
Валентина Петровна, двигаясь резко и порывисто, начала стремительно собирать свои вещи, запихивая в сумку каталоги и журналы.
— Я ему все расскажу! Каждый твой слог! Пусть он знает, на какой женщине он на самом деле женился!
Входная дверь с грохотом захлопнулась. Катя осталась одна посреди комнаты, заваленной чужими, дорогими вещами. Руки мелко дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Но сквозь страх и шок в ней прорастало новое, незнакомое чувство — пугающее и пьянящее чувство свободы. Она только что сожгла за собой все мосты. И пути назад больше не было.
Впервые в жизни она открыто пошла наперекор свекрови, и это было одновременно страшно и пьяняще. Адреналин еще гудел в ушах. Она понимала: это не просто ссора. Это объявление войны. Валентина Петровна никогда не простит такого унижения и сделает все, чтобы настроить Андрея против нее. А муж… муж, скорее всего, даже не будет выбирать. Он автоматически встанет на сторону матери, как это бывало уже десятки раз.
Катя медленно опустилась на диван у окна, положив обе руки на живот. Малыш внутри спал, не подозревая о буре, которая только что пронеслась над его маленьким миром и грозила разрушить все до основания.
— Что же нам теперь делать, родной мой? — тихо прошептала она, глядя на серое октябрьское небо. — Как нам с тобой жить в этом доме, где нас не любят и не уважают?
Ответ пришел сам собой — горький, но очевидный. Никак. Так жить нельзя. Это не жизнь, а медленное удушье. Но что делать дальше, куда бежать с огромным животом и без гроша в кармане, она пока не знала.
Андрей вернулся вечером, и его ярость, казалось, заполнила собой всю квартиру. Даже не поздоровавшись, он с порога обрушился на Катю с градом упреков, слово в слово повторяя обвинения своей матери.
— Как ты могла так разговаривать с ней? Моя мать приехала с открытым сердцем, привезла подарки, хотела помочь, а ты устроила ей безобразный скандал!
— Я не грубила, Андрей. Я просто сказала, что хочу сама принимать решения, которые касаются моего ребенка.
— «Твоего ребенка»? — передразнил он. — Это и мой ребенок! И ребенок моей матери, ее внук! И мы с ней, поверь, лучше знаем, что для него нужно. А ты ведешь себя, как капризная, избалованная девчонка!
Катя молчала. Она смотрела на искаженное гневом лицо мужа и понимала: что-либо объяснять, доказывать, оправдываться — бесполезно. Он уже выслушал одну сторону, принял ее как единственно верную и вынес свой приговор.
— Мама расстроилась до слез! — не унимался он. — Из-за тебя у нее давление подскочило! Говорит, что больше никогда не будет вмешиваться, раз ее помощь никому не нужна. Довольна?!
— Я не хотела ее расстраивать.
— Тогда зачем ты нападала на нее? Она всю свою жизнь посвятила семье, вырастила меня, всегда готова прийти на помощь! А ты просто взяла и растоптала ее заботу!
Вечер прошел в тяжелом, гнетущем молчании. Андрей демонстративно не разговаривал с ней, уткнувшись в ноутбук. Катя и не пыталась наладить контакт. Слишком много было сказано. Слишком многое стало ясно.
Следующие дни превратились в настоящий ад. Андрей был холоден и отстранен, как айсберг. Валентина Петровна не звонила, играя в оскорбленную добродетель. Катя чувствовала себя изгоем, призраком в собственном доме. Это гнетущее состояние не укрылось от коллег на работе.
— Катюша, что с тобой происходит? Ты в последнее время сама не своя, такая грустная, — участливо спросила Ирина Александровна, завуч начальных классов, мудрая и добрая женщина.
И Катя, не выдержав, тихо рассказала ей о своей беде.
— Понимаю, — вздохнула Ирина Александровна. — У меня было нечто похожее, когда первого сына рожала. Свекровь тоже считала, что знает лучше всех на свете. Но со временем, знаешь, как-то все уладилось, притерлись.
— А если не уладится?
Ирина Александровна внимательно посмотрела Кате в глаза.
— Катя, послушай меня. Главное — не потеряй в этой борьбе себя. Твоему ребенку нужна прежде всего счастливая, спокойная мама, а не затюканная и несчастная женщина. Что бы ни случилось, помни об этом.
Эти простые слова глубоко запали Кате в душу. Действительно, какой матерью она сможет стать, если позволит превратить себя в бесправное, задерганное существо?
Время шло. Живот становился все больше, а пропасть между ней и мужем — все глубже. Валентина Петровна по-прежнему молчала, очевидно, ожидая покаяния и извинений. Андрей стал еще более холодным и требовательным.
— Когда родишь, мама все-таки приедет помогать, — заявил он однажды за ужином. — Несмотря на твое хамство, она готова забыть обиду ради внука.
— Я не хамила.
— Не начинай снова! Мама — святой человек, а ты ее глубоко оскорбила. Ты должна поехать и извиниться.
— За что я должна извиняться? За то, что у меня есть собственное мнение?
— За неуважение к старшим! За то, что отвергаешь бескорыстную помощь!
Катя окончательно поняла: Андрей никогда не встанет на ее сторону. Для него мнение матери всегда будет абсолютной истиной, а ее чувства — лишь досадной помехой.
В начале декабря случилось то, что стало последней точкой. Прямо во время урока русского языка Катя почувствовала себя плохо. Комната поплыла перед глазами, появилась резкая, режущая боль в спине, ноги подкосились. Перепуганные коллеги вызвали «скорую», и ее увезли в ближайшую больницу.
К счастью, оказалось, ничего критичного — переутомление на фоне сильного и продолжительного стресса. Врач, пожилой уставший мужчина, рекомендовал полный покой и назначил поддерживающую терапию.
Андрей приехал в больницу поздно вечером, раздраженный и недовольный.
— Ну и зачем было устраивать эту панику на всю школу? Неужели нельзя было дотерпеть до конца рабочего дня?
— Мне стало очень плохо. Я испугалась за ребенка.
— Ох, все эти ваши женские штучки! — пренебрежительно махнул он рукой. — Мама права, современные женщины стали слишком изнеженными. Раньше в поле рожали, до последнего дня работали и не жаловались.
Эти слова ударили сильнее, чем любая физическая боль. Получается, ее страх за их будущего ребенка — это просто «женские штучки». Ее самочувствие — каприз.
— Врач сказал, что мне нужен полный покой, — тихо произнесла Катя, глядя в безразличные глаза мужа.
Она лежала на больничной койке в тихой палате, пахнущей лекарствами, и слушала его жестокие, несправедливые слова. И в этот момент она почувствовала не обиду и не злость, а странное, холодное спокойствие. Все встало на свои места. Все маски были сброшены. Рядом с ней был не любящий муж и будущий отец, а чужой, равнодушный человек, для которого она была лишь досадной проблемой.
Когда он, наконец, ушел, сославшись на раннее совещание, Катя достала телефон. Ее руки больше не дрожали. Она нашла в контактах номер «Мама» и нажала на вызов.
— Мам... привет. Это я, — ее голос звучал ровно и спокойно. — Ты говорила, что я могу приехать?.. Я готова.
— Может, я возьму больничный на несколько дней, отлежусь…
— Опять отлыниваешь? — перебил он, не дав ей договорить. — И так зарабатываешь копейки, а теперь еще и больничные себе устраиваешь за счет компании.
Катя замолчала, чувствуя, как внутри все холодеет, превращаясь в лед. Неужели это говорит тот самый человек, который когда-то клялся любить, беречь и поддерживать ее?
Дома Андрей, сбросив пальто, продолжил свой обвинительный монолог.
— Из-за твоих дурацких выходок мне пришлось отменять встречу и как последнему идиоту мчаться в эту больницу! А у меня завтра важнейшая презентация перед советом директоров!
— Извини, — прошептала она. — Я не специально…
— «Не специально, не специально»! — передразнил он. — Все у тебя вечно не специально, а в результате — одни проблемы и головная боль!
В эту ночь Катя не сомкнула глаз. Она лежала, глядя в потолок, на котором плясали отблески фар проезжающих машин, и впервые за долгое время думала не о том, как угодить мужу или избежать гнева свекрови. Она думала о своей жизни. О будущем. О ребенке. Неужели ее малыш должен будет расти в этой атмосфере вечного недовольства, критики и унижения, где его мать — бесправное существо, чьи чувства и здоровье не стоят и ломаного гроша?
Ранним утром, когда Андрей еще спал, она выскользнула на кухню и набрала номер матери.
— Мам, я больше не могу, — прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я вчера попала в больницу от переутомления, а Андрей даже не поинтересовался моим самочувствием. Только отчитал меня за то, что я посмела потревожить его на работе.
— Доченька! — в голосе матери прозвучала сталь. — Приезжай. Немедленно. Собирай самое необходимое и приезжай к нам.
— Но как же вещи, работа…
— Никаких «но»! Ты моя дочь, и я не позволю, чтобы кто-то тебя мучил. Собирайся. Мы ждем.
Катя положила трубку и тихо вернулась в спальню. Она посмотрела на спящего мужа. Три года назад она искренне верила, что выходит замуж за самого лучшего, самого заботливого человека на свете. А теперь рядом с ней лежал чужой, холодный мужчина, которому она была нужна лишь как удобная прислуга и инкубатор для его наследника.
Решение, которое зрело в ней месяцами, окончательно оформилось. Двигаясь тихо, как тень, Катя достала дорожную сумку. Паспорт, медицинский полис, обменная карта. Немного одежды. Лекарства. Ультразвуковой снимок малыша. На кухонном столе она оставила короткую записку: «Уехала к родителям. Мне нужно время, чтобы все обдумать».
На улице был морозный, звенящий декабрьский день. Снег скрипел под ногами. Катя села в автобус, идущий в ее родной подмосковный городок, и когда за окном поплыли бесконечные спальные районы Москвы, она прислонилась лбом к холодному стеклу и впервые за многие месяцы почувствовала, как ей стало легче дышать.
Родители встретили ее на пороге. Мама, плача, заключила ее в объятия, а папа молча гладил по голове, и в этом простом жесте было больше поддержки, чем во всех словах на свете.
— Все, доченька. Все позади. Теперь ты дома.
Родительский дом окутал ее теплом, заботой и запахом маминых пирогов. Никто не задавал лишних вопросов. Мама просто была рядом, окружая ее той безусловной любовью, по которой Катя так изголодалась. Впервые за долгое время она почувствовала себя в безопасности. Здесь ее никто не критиковал, не поучал, не оценивал. Здесь ее просто любили.
Андрей объявился на следующий день. Его дорогая иномарка выглядела чужеродно на тихой улочке их старого городка. Он был сердит и возмущен.
— Что за детские глупости? Почему ты ушла, как воровка, даже не предупредив? Я же волновался!
— Волновался? — горько усмехнулась Катя. — Вчера ты кричал, что я тебя потревожила своими проблемами.
— Это разные вещи! Ты моя жена и должна быть дома!
— Я больше не могу жить дома. В атмосфере постоянной критики, унижений и тотального контроля.
— Каких еще унижений?! — искренне изумился он. — Я тебя пальцем никогда не тронул!
Катя смотрела на него и поражалась. Он действительно не понимал, что творил. Или просто не считал это чем-то предосудительным.
— Андрей, ты и твоя мать последние месяцы разговариваете со мной как с неразумным ребенком. Вы командуете мной, решаете за меня мою же жизнь. Я устала чувствовать себя лишней в собственной семье.
— Мама просто хочет помочь, у нее опыт! А ты все воспринимаешь в штыки! Может, проблема не в нас, а в тебе?
Эти слова окончательно убедили Катю в правильности ее решения. Он никогда не поймет. Для него эта модель отношений — норма.
— Мне нужно время, чтобы подумать, — ровно сказала она.
— Сколько времени?! Мне что, одному теперь дома сидеть?
— Если тебе нужна прислуга — найми домработницу. А жене нужно уважение.
Андрей уехал в ярости, бросив на прощание, что «так это не оставит». Но Катя больше не боялась его угроз. За ее спиной была крепость — ее семья.
Следующие недели прошли в умиротворяющей тишине. Катя много спала, читала, гуляла с мамой по заснеженному саду. К ней постепенно возвращались силы, на щеках появился румянец, а в глазах — давно забытый блеск.
— Мам, а ты никогда не жалела, что вышла замуж за папу? — спросила она однажды вечером, когда они вдвоем сидели на кухне.
— Никогда, доченька, — улыбнулась мама. — Папа твой — хороший, надежный человек. Мы можем спорить, не соглашаться друг с другом, но мы всегда уважаем друг друга. Поддерживаем. В этом и есть секрет настоящей семьи.
Она помолчала, а потом добавила, погладив Катю по руке:
— А если бы он постоянно критиковал меня, не считался с моим мнением, унижал… Тогда это была бы не семья, а тюрьма. Пойми, доченька, жизнь у тебя одна. И нельзя тратить ее на отношения, которые делают тебя глубоко несчастной.
Катя слушала и чувствовала, как внутри нее что-то окончательно становится на свое место. Она положила руку на заметно округлившийся живот. Впереди было много трудностей, неизвестность. Но впервые за долгое время она смотрела в будущее не со страхом, а с тихой, светлой надеждой.
Андрей приезжал еще несколько раз. Сначала требовал, потом увещевал, потом снова срывался на крик. За ним в наступление пошла и Валентина Петровна. Ее звонки были наполнены упреками в эгоизме, неблагодарности и разрушении священных семейных уз.
— Катя, одумайся, ты разрушаешь семью! Подумай о ребенке, ему нужен отец! — вещала она в трубку.
— Ребенку нужен хороший, любящий отец, а не тот, кто не уважает его мать, — спокойно отвечала Катя, научившаяся не поддаваться на манипуляции.
— Андрей тебя любит! Просто он мужчина, он не умеет выражать свои чувства так, как вы, женщины!
— Валентина Петровна, — вздохнула Катя, — любовь проявляется в поступках и в уважении, а не в дорогих подарках и пустых словах.
В январе, после череды бессмысленных переговоров, Катя приняла окончательное решение и подала на развод. Узнав об этом, Андрей примчался снова, на этот раз с букетом цветов и обещаниями измениться. Но было слишком поздно. Стена из обид, унижений и разочарований, выстроенная им и его матерью, была уже слишком высока и прочна.
— Ты еще пожалеешь об этом! Одной с ребенком на руках будет невыносимо тяжело! — кричал он ей вслед при их последней встрече у дверей родительского дома.
— Лучше быть одной, чем несчастной вдвоем, — спокойно ответила Катя.
Процедура развода затянулась. Андрей до последнего не давал согласия, цепляясь за надежду, что она передумает, сломается. Но Катя была непреклонна.
В конце февраля, в один из снежных, солнечных дней, на свет появился Артем. Роды прошли благополучно. В самый важный момент ее жизни рядом были самые родные люди — мама держала за руку, а папа взволнованно ждал в коридоре. Андрей приехал в роддом с огромным букетом роз, но Катя не захотела его видеть.
— Передайте ему, пожалуйста, — сказала она медсестре, — что если он хочет в будущем общаться с сыном, пусть оформляет это официально. Через суд.
Маленький Артем был само совершенство. Катя смотрела на крошечное личико, на пухлые щечки, на то, как он смешно морщит нос во сне, и понимала с абсолютной ясностью: она сделала единственно правильный выбор. Этот малыш будет расти в атмосфере любви, спокойствия и уважения, а не вечных конфликтов и подавления.
Валентина Петровна через адвокатов пыталась добиться права на общение с внуком, но суд, приняв во внимание обстоятельства развода, ей отказал.
— Ты лишила моего сына и меня внука! Ты лишила ребенка бабушки! — кричала она Кате по телефону.
— Я лишила своего сына токсичного окружения, — твердо ответила Катя. — У него есть любящие дедушка и бабушка. Этого достаточно.
И это была чистая правда. Родители Кати души не чаяли в маленьком Артеме. Дедушка мастерил для него удивительные деревянные игрушки, а бабушка пела старинные колыбельные, которые пела когда-то самой Кате. Мальчик рос, окруженный безусловной любовью и нежностью.
Когда сыну исполнился год, Катя вернулась на работу. Коллеги встретили ее с искренней радостью, а дети были в восторге от возвращения своей любимой учительницы.
— Катерина Сергеевна, как хорошо, что вы вернулись! — говорила ей директор школы. — Сразу видно, что вы отдохнули и набрались сил.
И это было правдой. Развод дался ей нелегко, но он принес с собой освобождение. Катя действительно чувствовала себя обновленной, сильной и свободной.
Андрей иногда приезжал повидать сына, но их общение было формальным и прохладным. Он так и не понял, что на самом деле разрушило их брак, искренне считая виноватой во всем Катину «неуступчивость».
— Может, попробуем все сначала? Ради семьи? — нет-нет да и спрашивал он.
— Нет, Андрей. Мы слишком разные люди, с абсолютно разными представлениями о том, что такое семья.
Артем рос веселым, смышленым и любознательным мальчиком. В три года он знал все буквы, а в четыре уже читал свои первые слова. Катя занималась с ним с огромным удовольствием, не чувствуя себя загнанной домохозяйкой, а реализуя свой педагогический талант с самым благодарным учеником на свете.
— Мама, а почему папа не живет с нами? — спросил он однажды, глядя на нее своими ясными, серьезными глазами.
— Так бывает, солнышко. Иногда взрослые, мама и папа, понимают, что не могут договориться, как им лучше жить вместе. Но это не значит, что папа тебя не любит. Он тебя любит, и ты всегда можешь с ним встречаться.
Мальчик подумал и серьезно ответил:
— А мне и так хорошо. С тобой, с дедушкой и с бабушкой. Мы — дружная семья.
И он был прав. Они действительно были настоящей, дружной семьей, основанной не на штампе в паспорте, а на любви, заботе и взаимном уважении.
Прошло пять лет. Катя стала завучем начальной школы, Артем с отличием учился в первом классе. Ее жизнь была наполнена интересной работой, новыми друзьями, маленькими и большими радостями. Андрей женился во второй раз. Катя узнала об этом случайно, от общей знакомой, и с удивлением прислушалась к себе: новость не вызвала никаких эмоций. Ни ревности, ни сожаления, ни злорадства. Словно речь шла о совершенно постороннем человеке.
— Не жалеешь ни о чем? — как-то спросила мама.
— А о чем жалеть? — улыбнулась Катя. — Я абсолютно счастлива. У меня есть самый прекрасный на свете сын, любимая работа, ваша поддержка. Чего еще можно желать?
Иногда, укладывая Артема спать, она смотрела на его умиротворенное лицо и вспоминала тот страшный день, который стал началом конца и, как оказалось, началом ее новой, настоящей жизни. Она вспоминала яростный крик Андрея: «Вставай, лентяйка!»… а потом тихий, но твердый голос мамы в телефонной трубке: «Собирай самое необходимое, доченька, и приезжай».
Две фразы, разделившие ее жизнь на «до» и «после». Теперь Катя понимала: настоящая материнская любовь проявляется не только в том, чтобы приласкать и пожалеть. Иногда ее высшее проявление — в готовности защитить, вырвать своего ребенка из токсичной, разрушающей ситуации и дать ему силы начать все с чистого листа.
А еще она понимала, что подлинное счастье — это не глянцевая картинка из журнала и не соответствие чужим, навязанным извне ожиданиям. Счастье — в тихом, непоколебимом праве оставаться собой. В возможности дышать полной грудью, не боясь осуждения или критики. В том, чтобы строить свою жизнь на фундаменте самоуважения и воспитывать своего ребенка в атмосфере, где любовь и уважение — не пустые слова, а ежедневная реальность.
Артем рос, видя перед собой не забитую и несчастную жертву обстоятельств, а сильную, уверенную и любящую маму, которая не побоялась все изменить ради их общего будущего. И это, как теперь знала Катя, было самым главным и самым ценным уроком, лучшим воспитанием, которое она только могла ему дать.