Он повесил в доме картину своей бывшей. Не фотографию в маленькой рамке на комоде, нет. А огромный, написанный маслом портрет. В золочёной, тяжелой раме, как в музее. Повесил в центре гостиной, над диваном, где мы тридцать пять лет пили чай и смотрели новогодние огоньки. Где наши дети делали первые шаги. Где я читала внукам сказки.
Он принёс в наш дом призрак. А я — молчала.
Два дня я ходила мимо этого лица. Женщина с картины, его первая жена, умершая молодой, смотрела на меня с лёгкой, снисходительной улыбкой. Она была вечно красивой, застывшей в янтаре его памяти. А я… я старела. Я видела в зеркале морщинки у глаз, усталость в плечах, седину у висков. Он говорил: «Марина, это просто память. Искусство. Не будь мелочной». А я чувствовала, как эта «память» вытесняет меня из моего же дома, из моей жизни. Как она молча говорит мне: «Ты здесь временная. А я — навсегда».
На третий день, когда муж, проходя мимо портрета, смахнул с рамы несуществующую пылинку с такой нежностью, с какой не касался меня уже много лет, я всё поняла. Он не просто повесил картину. Он вынес мне приговор. И тогда я решила вынести свой. Я не стала кричать, бить посуду или пить валерьянку. Я достала телефон и записалась на приём к юристу. А потом открыла ноутбук и начала писать письмо. Короткое. Всего несколько строк. Адресат — Пётр Сергеевич, начальник моего мужа. Человек, для которого репутация и «традиционные семейные ценности» — не пустой звук.
Он повесил в доме портрет своей бывшей. А я повесила на этот же гвоздь наше будущее. Точнее, его отсутствие.
Часть 1
Всё началось в субботу. Обычная суббота, пахнущая выпечкой и тишиной. Игорь вернулся с дачи — он ездил туда один, «подышать, подумать». Я не возражала. В наши пятьдесят восемь у каждого уже есть своя территория для «подумать». Моя была здесь, в этой трёхкомнатной квартире в тихом районе Екатеринбурга, где уральская погода вечно спорит сама с собой. Я как раз вынула из духовки яблочный пирог, его любимый, с корицей. Аромат плыл по комнатам, создавая то самое ощущение дома, которое я выстраивала по кирпичику все тридцать пять лет нашего брака.
Он вошёл не как обычно. Без этого своего привычного «Маринка, я дома!», которое всегда было сигналом, что мир в порядке. Он вошёл тихо, сосредоточенно, как будто нёс что-то хрупкое и очень важное. И он нёс. Огромный, замотанный в пузырчатую плёнку прямоугольник.
«Что это?» — спросила я, вытирая руки о передник.
«Подарок. Для дома», — ответил он, и в его голосе, голосе моего шестидесятилетнего мужа, я вдруг услышала мальчишеские, виноватые нотки.
Он аккуратно развернул плёнку на полу в гостиной. Я смотрела через его плечо. Сначала показался угол тяжелой рамы под старину, потом — край тёмно-синего платья, и, наконец, лицо. Молодое, с высокими скулами, чуть насмешливым изгибом губ и глазами, которые смотрели куда-то поверх тебя, в вечность. Лицо Алёны. Его первой жены. Той, что погибла в автокатастрофе через два года после их свадьбы, оставив его вдовцом в двадцать три.
Я оцепенела. Воздух в комнате стал плотным, вязким. Я знала о ней всё. Видела пару выцветших фотографий в его старом альбоме. Слышала истории о её лёгком характере, о её любви к поэзии, о том, как она была «не от мира сего». Я всегда относилась к этой памяти с уважением. Это было его прошлое, его шрам. Я никогда не лезла, не пыталась соревноваться с призраком. Я просто строила нашу с ним жизнь. Нашу. Настоящую.
А теперь эта жизнь смотрела на меня с холста размером метр на полтора.
«Игорь… что это?» — повторила я шёпотом.
«Художник один на даче… распродавал старые работы. Я увидел и… не смог пройти мимо. Это он по фотографии писал, ещё тогда, давно. Хотел ей подарить, не успел. Узнал меня, предложил забрать. Почти даром. Посмотри, как живая, а?» — он говорил быстро, сбивчиво, избегая смотреть мне в глаза.
Он поднял портрет. Подошёл к стене над диваном. Снял нашу семейную фотографию — ту, где мы с детьми и внуками на его юбилее, все смеёмся, и солнце в волосах. Положил её на пол, стеклом вниз. Взял молоток, гвоздь. Я смотрела, как завороженная, не в силах произнести ни слова. Удар. Ещё один. И вот она уже там. Алёна. В нашем доме.
«Ты… ты что делаешь?» — наконец вырвалось у меня.
«Марин, ну что ты начинаешь? Это же просто картина. Память. Красиво же, смотри, как вписалась в интерьер», — он отступил на пару шагов, любуясь.
«Красиво? Игорь, это портрет твоей бывшей жены. В нашей гостиной! А где наша фотография?»
«Да поставим её куда-нибудь на полку. Марин, не будь мещанкой. Это высокое искусство, это часть моей жизни. Ты же знаешь, я её любил. Это не отменяет того, что у нас с тобой».
Не отменяет? Я смотрела на снисходительную улыбку нарисованной женщины, и мне казалось, что она смеётся надо мной. Над моими тридцатью пятью годами. Над моими пирогами, выстиранными рубашками, бессонными ночами у кроваток наших детей. Над моей сединой. Он поставил её на пьедестал, а нашу общую фотографию бросил на пол. Он не видел в этом ничего такого. И это было страшнее всего.
Я молча развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Я не плакала. Слёз не было. Внутри образовалась звенящая, холодная пустота. Я села на кровать и смотрела в окно на хмурое уральское небо. Он даже не пошёл за мной. Я слышала, как он двигает мебель в гостиной, что-то бормочет себе под нос, восхищаясь.
В ту ночь я почти не спала. Каждый шорох в квартире казался шагами призрака. Ближе к утру я всё-таки встала. На цыпочках прошла в гостиную. Лунный свет падал из окна прямо на картину. И в полумраке мне показалось, что глаза Алёны следят за мной. В них не было зла. В них было торжество. Она победила. Победила время, победила жизнь, победила меня. В этот момент я поняла, что не смогу так жить. Не смогу каждое утро здороваться с ней, а каждый вечер желать спокойной ночи. Это больше не мой дом. И что-то внутри меня, какая-то пружина, которая сжималась годами, с тихим, сухим щелчком лопнула. На смену обиде пришла странная, ледяная ясность. Я знала, что нужно делать.
Клиффхэнгер: Я подошла к портрету вплотную. Провела пальцем по холодному лаку. «Хорошо, — прошептала я ей или себе, — ты хотела войти в мой дом. Но выходить из него будешь не ты. А он».
Часть 2
Следующий день, воскресенье, прошёл в тумане. В вязком, неестественном молчании. Игорь вёл себя так, будто ничего не произошло. Он даже был демонстративно весел. Сварил утром кофе, включил музыку, что-то насвистывал. Он явно решил, что я «перебешусь и успокоюсь». Это была его обычная тактика. Любой конфликт он просто игнорировал, пережидал, как непогоду. И я всегда, ради сохранения мира, в итоге сдавалась. Проглатывала обиду, находила в себе силы улыбнуться, и жизнь возвращалась в привычное русло. Но не в этот раз.
Я двигалась по квартире как автомат. Готовила завтрак, мыла посуду, отвечала на его вопросы односложно: «да», «нет», «не знаю». Мой взгляд постоянно натыкался на портрет. Он был как чёрная дыра, которая засасывала в себя всё пространство, весь свет, весь воздух. Я пыталась читать книгу — буквы расплывались перед глазами. Я смотрела в окно — и видела её отражение в стекле. Она была повсюду.
Игорь это заметил. «Марин, ну хватит дуться, — сказал он, когда мы сели обедать. — Я же объяснил. Это ничего не значит. Это прошлое».
«Прошлое не вешают на самое видное место в настоящем, Игорь», — тихо ответила я, не поднимая глаз от тарелки.
«Ой, всё, началось. Философия. Я устал. Я просто хотел, чтобы было красиво».
«Ты нашу семейную фотографию уронил на пол».
«Да подниму я её! Господи, какая трагедия! У тебя просто комплекс какой-то. Ты соревнуешься с мёртвой женщиной! Это нелепо».
Вот тогда я впервые подняла на него глаза. И он, кажется, увидел в них что-то новое. Не привычную обиду, которая просит утешения, а что-то другое. Холодное. Чужое. Он смутился, замолчал и быстро доел свой суп.
После обеда он уехал «по делам к ребятам в гараж». Я знала, что это значит. Он поехал жаловаться друзьям на «непонятливую жену», чтобы они похлопали его по плечу и сказали, что он прав, а бабы — они такие, с причудами.
Как только за ним закрылась дверь, я прошла в гостиную и остановилась перед портретом. И в этот момент мой мозг, который до этого был в ступоре, заработал с бешеной скоростью. На меня обрушились воспоминания. Не какие-то крупные ссоры или предательства. Нет. Тысячи мелких, ядовитых уколов, которые я годами списывала на его характер, на усталость, на что угодно.
Вот нам по тридцать лет, и он, вернувшись с корпоратива, говорит мне, смеясь: «А Алёнка, знаешь, она так танцевала, как пёрышко летала. А ты у меня такая… основательная».
Вот нам сорок, мы на юбилее у друзей. И кто-то говорит тост за верных жён. А он, уже подвыпивший, вздыхает и говорит достаточно громко, чтобы я услышала: «Первая любовь — она как прививка от кори. Один раз и на всю жизнь».
Вот нам пятьдесят. Мы выбираем мне платье на свадьбу дочери. Я кручусь перед зеркалом в красивом, изумрудном. А он смотрит и говорит: «Хорошо. Но Алёне бы синий больше пошёл, к её глазам».
Каждый раз я глотала. Улыбалась. Успокаивала себя, что он не со зла, что он просто такой. Что он любит меня по-своему, надёжно, по-земному. А ту, первую, любит идеализированной, трагической любовью, с которой мне, живой и настоящей женщине, нет смысла тягаться. Я была «основательная». Я была тыл. Гавань. А она — вечный огонь в его душе.
Стоя перед её лицом, я вдруг поняла, что он не просто вспоминал её. Он сравнивал. Всю нашу жизнь. И я всегда проигрывала. Потому что я была настоящей. Я болела, уставала, злилась, старела. А она — нет.
И эта последняя капля, этот портрет, был не просто бестактностью. Это было публичное заявление. Декларация. Вот мой идеал. А вот ты, Марина, которая просто оказалась рядом.
Холодная ярость, которую я никогда в себе не подозревала, поднялась откуда-то из глубины. Она была спокойной, расчётливой. Я больше не чувствовала себя жертвой. Я чувствовала себя… хирургом, которому предстоит сложная, но необходимая операция. Нужно ампутировать то, что отравляет организм.
Я села за наш старый письменный стол, открыла ноутбук. Пальцы сами забегали по клавиатуре. «Развод. Раздел имущества при…», «Лучшие адвокаты по семейным делам Екатеринбург». Я читала статьи, форумы, отзывы. Информация укладывалась в голове в чёткие, ровные ряды. Я, библиотекарь с тридцатилетним стажем, умела работать с информацией. Систематизировать, анализировать, делать выводы. И сейчас я анализировала собственную жизнь.
Поздно вечером, когда я уже закрыла ноутбук, раздался телефонный звонок. Это был Игорь.
«Маринка, ну ты как? Остыла?» — голос был примирительным. Он явно возвращался в хорошем настроении, накачанный дружеским одобрением.
«Я в порядке», — ровно ответила я.
«Ну и славно. Я скоро буду. Знаешь, я тут с парнями поговорил… Они говорят, я ерунду сделал. Не подумал. В общем… если хочешь, я сниму картину. Увезу на дачу».
На секунду моё сердце дрогнуло. Может, он понял? Может, ещё не всё потеряно? Но его следующая фраза убила эту надежду на корню.
Клиффхэнгер: «Просто не хочу, чтобы ты нервничала, — добавил он со вздохом. — У тебя же давление. А картина… пусть на даче повисит. Там ей спокойнее будет. И мне». Он сказал «мне». Не «нам». Он убрал бы её не потому, что понял мою боль, а потому, что ему мешал мой дискомфорт. Как скрипящая дверь. И в этот момент я поняла, что операция неотвратима.
Часть 3
В понедельник утром Игорь, как ни в чём не бывало, собирался на работу. Он даже снял портрет. Прислонил его к стене, лицом внутрь. На стене остался одинокий гвоздь и светлый прямоугольник на выцветших обоях. Как призрак призрака.
«Вот, видишь? Проблема решена, — сказал он, завязывая галстук и глядя на меня в зеркало. — Вечером приду, забью гвоздь и повесим нашу фотографию обратно. И мир в семье».
Он улыбнулся мне своим самым обаятельным, обезоруживающим выражением. Тем самым, которое стирало любые мои возражения последние тридцать лет. Но сегодня оно не работало. Оно скользнуло по мне, не задев. Я просто кивнула.
«Я сегодня задержусь, — добавил он, уже в дверях. — У нас там совещание у Петра Сергеевича, важное. Насчёт нового проекта. Может, даже повышение светит. Так что жди с хорошими новостями».
Он ушёл. Я дождалась, пока звук лифта затихнет, и только тогда позволила себе выдохнуть. Повышение. Пётр Сергеевич. Всё сходилось. Судьба сама давала мне в руки все карты.
Пётр Сергеевич был начальником Игоря последние лет пятнадцать. «Старой закалки», как говорил муж. Человек-кремень. Для него репутация была всем. Он не терпел в своём коллективе скандалистов, пьяниц, интриганов. Он культивировал образ своей компании как «одной большой, дружной семьи». И от своих ведущих сотрудников требовал того же — быть образцовыми семьянинами. «Надёжный тыл — залог успешной работы», — любил повторять он на корпоративах, поднимая тост. Игорь всегда гордился тем, что он у Петра Сергеевича на хорошем счету. Это было его главное достижение, его броня.
И я собиралась пробить эту броню.
Мой план, который до вчерашнего вечера был лишь набором разрозненных идей, теперь обрёл кристальную ясность. Я действовала быстро и методично, как будто всю жизнь готовилась именно к этому дню.
Первым делом я позвонила по номеру, который нашла вчера. Адвокатская контора. Трубку взяла женщина с усталым, но деловым голосом. Я кратко изложила суть: развод, раздел имущества, брак долгий. Меня записали на консультацию на завтра. Первый шаг был сделан.
Затем я села за ноутбук. Мне нужно было найти что-то, что придаст моему будущему письму начальнику мужа вес. Просто слов обиженной жены будет мало. Это можно списать на женскую истерику. Нужен был факт. Доказательство.
Я начала перебирать наши общие архивы. Фотографии, документы, старые папки. Я искала не компромат в прямом смысле слова. Я искала контекст. И я его нашла. В старой картонной коробке с надписью «Работа Игоря» лежали его грамоты, благодарственные письма, вырезки из корпоративной газеты. И среди них — то, что нужно.
Это была папка с документами десятилетней давности. Игорь тогда претендовал на должность начальника отдела. И для утверждения кандидатуры ему нужно было предоставить характеристику. И вот она, лежала передо мной. Напечатанная на гербовой бумаге, с подписью самого Петра Сергеевича. Я пробежала глазами текст. «Высококвалифицированный специалист… ответственный работник…», и вот она, ключевая фраза: «Проявил себя как человек высоких моральных принципов, примерный семьянин, чьи жизненные устои полностью соответствуют ценностям нашей компании».
Примерный семьянин. Я усмехнулась. Какая ирония. Он построил свою карьеру на этом образе. На образе, который я ему обеспечивала все эти годы. Своим терпением, своими пирогами, своим молчанием.
Я взяла эту характеристику. Потом подошла к портрету, всё ещё стоящему у стены. Аккуратно его развернула. Насмешливая улыбка Алёны снова резанула по сердцу. Я достала телефон. Сделала несколько чётких фотографий. Портрет в нашей гостиной. Крупный план её лица. И, наконец, наша семейная фотография, так и лежащая на полу, стеклом вниз, рядом с молотком, который Игорь забыл убрать. Композиция получилась красноречивее любых слов.
Вернувшись к ноутбуку, я открыла почту. Создала новое письмо. Адрес Петра Сергеевича я знала — Игорь иногда просил меня отправить ему какие-то документы из дома. Я начала писать. Без эмоций. Без обвинений. Просто сухие факты.
«Уважаемый Пётр Сергеевич. Пишет Вам Марина, жена Игоря. Прошу прощения за беспокойство. В свете возможного повышения моего мужа и зная Ваше трепетное отношение к моральному облику сотрудников, я сочла своим долгом поделиться с Вами некоторыми деталями наших семейных ценностей, о которых Вы упоминали в его характеристике».
Я на секунду остановилась. Пальцы зависли над клавиатурой. Это была точка невозврата. Отправить это письмо — значит сжечь все мосты. Не просто развестись, а уничтожить его мир. Тот мир, где он был уважаемым человеком, успешным руководителем. Тот мир, который был для него важнее меня.
Именно эта мысль и заставила меня продолжить. Я прикрепила к письму два файла: скан той самой характеристики и фотографию портрета в нашей гостиной. Тема письма родилась сама собой: «О семейных ценностях».
Я не нажала «Отправить». Нет, ещё не время. Я сохранила письмо в черновиках. Оно было моей бомбой. И я должна была выбрать правильный момент для детонации. Момент, когда взрыв причинит максимальный ущерб.
Клиффхэнгер: Я закрыла ноутбук. В квартире стояла оглушительная тишина. И в этой тишине я вдруг отчётливо поняла, что месть — это блюдо, которое подают не просто холодным. Его подают в красивой рамке. Я встала и пошла в кладовку, где у нас хранились старые рамы для картин. Мне нужна была одна, формата А4. Для заявления о разводе.
Часть 4
Утро вторника. Я проснулась до будильника с ощущением абсолютной, пугающей решимости. Это было похоже на затишье перед бурей. Я знала, что сегодня моя жизнь изменится навсегда.
Игорь, ничего не подозревая, уехал на работу. Он даже чмокнул меня в щёку на прощание — жест, который он не делал уже много месяцев. Наверное, решил, что его тактика «переждать бурю» сработала, и я снова стала удобной, предсказуемой Мариной. Эта мысль только укрепила меня в моём решении.
В десять утра я была у адвокатской конторы. Офис располагался в современном здании из стекла и бетона, и его холодный, деловой интерьер резко контрастировал с уютом моей квартиры, который я так старательно создавала. Меня встретила адвокат, Анна Борисовна, — женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой, в строгом брючном костюме и с очень внимательными, умными глазами.
«Слушаю вас, Марина… отчество?»
«Викторовна».
«Марина Викторовна. Что привело?»
Я начала рассказывать. Спокойно, без слёз и лишних эмоций. Как будто пересказывала сюжет книги. Про тридцать пять лет брака. Про то, как я не работала последние двадцать лет, посвятив себя дому и воспитанию детей, которые давно выросли и разъехались. Про квартиру, которая была куплена в браке, но на деньги, частично полученные мной в наследство от родителей. Про дачу, которую строил Игорь. И, наконец, про портрет.
Анна Борисовна слушала, не перебивая, лишь изредка делая пометки в своём блокноте. Когда я закончила, она надолго замолчала, глядя на меня своим пронзительным взглядом.
«Портрет, конечно, к делу не пришьёшь, — сказала она наконец. — Это, как говорится, лирика. А вот наследство — это уже факты. Нам нужно будет поднять документы. Но, судя по тому, что вы говорите, у вас очень хорошие шансы на половину всего совместно нажитого, а возможно, и на большую долю квартиры, если докажем вложение наследных средств».
Она говорила о моей жизни как о бизнес-проекте. И, как ни странно, это придавало сил. Она убирала эмоции, оставляя только суть.
«Чего вы хотите, Марина Викторовна? — спросила она прямо. — Просто развестись и поделить имущество? Или вы хотите… наказать?»
Я на секунду растерялась. Слово «наказать» прозвучало слишком жестоко. Но разве то, что сделал он, не было жестоко?
«Я хочу справедливости, — ответила я твёрдо. — Я хочу, чтобы он понял, что нельзя вытирать ноги о человека, который посвятил ему всю свою жизнь. Я хочу, чтобы он почувствовал, каково это — когда твой мир рушится».
Анна Борисовна понимающе кивнула. «Тогда действуем по двум фронтам. Официальному и неофициальному. Официальный — я готовлю исковое заявление о расторжении брака и разделе имущества. От вас нужны будут документы. Вот список».
Она протянула мне лист бумаги.
«А неофициальный… — она сделала паузу, — это уже полностью ваша территория. Но помните, любые действия могут иметь последствия. Вы готовы к войне?»
«Я тридцать пять лет жила в мире, — ответила я. — Пора попробовать что-то новое».
Выйдя из конторы, я чувствовала себя так, будто с моих плеч сняли тяжёлый груз. Появился план. Появился союзник. Я больше не была одна в своей боли.
Вернувшись домой, я занялась подготовкой. Собрала все необходимые документы: свидетельство о браке, документы на квартиру, на дачу, выписки с банковских счетов. Нашла старый договор о вступлении в наследство. Всё, как учила меня моя профессия библиотекаря, было разложено по папкам, в идеальном порядке. Игорь всегда смеялся над моей педантичностью. Что ж, теперь она мне пригодится.
Затем я села за ноутбук. Открыла черновик письма Петру Сергеевичу. Перечитала его ещё раз. Холодно. Выверено. Убийственно.
Оставался последний штрих. Исковое заявление. Анна Борисовна сказала, что пришлёт мне черновик на электронную почту к вечеру, для ознакомления. Я должна была его распечатать.
Весь день я разбирала вещи. Свои вещи. Я складывала в коробки книги, которые любила. Свой старый фотоальбом, где были мои родители, моя юность. Одежду. Я делала это тихо, без суеты. Как будто просто наводила порядок. Но на самом деле я отделяла свою жизнь от нашей. Я вычленяла себя из этого дома, из этого прошлого.
Вечером на почту пришёл файл от адвоката. «Исковое заявление о расторжении брака». Я открыла его. Официальные, сухие слова: «Истец… Ответчик… Прошу расторгнуть брак, зарегистрированный…». Читая их, я не чувствовала ничего, кроме странного, горького удовлетворения.
Я распечатала документ. Три листа формата А4. Взяла рамку, которую нашла вчера в кладовке. Простую, чёрную. Вынула из неё рекламный постер. Аккуратно вставила туда первый лист заявления. Тот, где были наши имена и слова «о расторжении брака».
Это выглядело… сюрреалистично. Документ, который должен был лежать на столе у судьи, висел в рамке, как произведение искусства. Искусства разрушения.
Я знала, что Игорь сегодня вернётся поздно и в хорошем настроении. Он будет ждать праздничного ужина в честь его возможного повышения. И я решила устроить ему праздник.
Клиффхэнгер: Я накрыла на стол. Достала лучшие тарелки, бокалы. Поставила в центр стола свечи. А потом пошла в гостиную. Я посмотрела на пустой гвоздь на стене. Взяла в руки рамку с заявлением и молоток. Завтра утром он увидит на этом гвозде не нашу семейную фотографию и не портрет своей первой любви. Он увидит конец своей привычной жизни.
Часть 5
Ожидание было самым сложным. Часы на стене тикали оглушительно громко, отмеряя последние минуты нашего брака. Я сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела на пламя свечей, которые я зажгла на накрытом столе. Я приготовила его любимую запечённую утку. Я даже открыла бутылку хорошего вина. Это была моя прощальная гастроль. Роль идеальной жены, которую я играла столько лет, сегодня будет сыграна в последний раз.
Я думала о наших детях. О сыне, который жил в Москве, и о дочери, которая с семьёй переехала в Питер. Как они это воспримут? Они любили отца. Они видели нашу семью как нерушимую крепость. Я знала, что им будет больно. Эта мысль была единственной, что заставляло моё сердце сжиматься от настоящей, острой боли. Я причиню боль не только ему, но и им.
Я достала телефон и пролистала фотографии. Вот мы все вместе в отпуске, несколько лет назад. Смеёмся. Вот внучка задувает свечи на торте, а Игорь держит её на руках. Счастливые моменты. Были ли они ложью? Нет. Наверное, нет. Но ложью было моё молчаливое согласие быть на вторых ролях. Моя вера в то, что «стерпится-слюбится» — это мудрость, а не приговор.
В какой-то момент я почти дрогнула. Может, не надо? Может, просто поговорить? Снова. В тысячный раз. Выбросить это заявление, удалить письмо. Может, он всё-таки поймёт? Я даже встала, чтобы пойти в гостиную и снять рамку с гвоздя.
И тут мой взгляд упал на кухонный стол. На нём лежал блокнот, в котором я записывала рецепты. И из него торчала закладка. Старая открытка. Я вытащила её. Это была открытка, которую Игорь прислал мне из командировки лет пятнадцать назад. Я тогда нашла её в кармане его пиджака, когда отдавала в химчистку. Он её не отправил. Она была подписана, но адресована не мне. Она была адресована Алёне.
«Алёнка, привет. Я сейчас в городе на Неве. Здесь туман, всё как ты любила. Думал о тебе сегодня весь день. Как бы ты смеялась над моим серьёзным видом на этих совещаниях. Иногда мне кажется, что всё, что после тебя — это какой-то длинный, неправильный сон. Твой Игорь».
Я тогда проплакала всю ночь. А утром молча положила открытку обратно в карман пиджака. И ничего не сказала. Я убедила себя, что это просто минутная слабость. Что он скорбит. Что я должна быть мудрее.
Сейчас, перечитывая эти строки, я поняла, насколько я была слепа. Он не скорбел. Он жил в прошлом. А я была лишь обслуживающим персоналом в его музее памяти.
Вся моя нерешительность испарилась. Я убрала открытку. Вернулась на своё место. Моя рука была твёрдой, когда я взяла телефон. Пришло время позвонить детям. Это будет тяжело, но они должны были услышать это от меня, а не от отца в припадке ярости.
Сначала я позвонила сыну, Антону.
«Привет, мам. Что-то случилось? Поздно уже».
«Случилось, сынок. Я просто хочу, чтобы ты знал. Мы с отцом разводимся».
На том конце провода повисла тишина.
«Мам, ты… вы что, поругались? Да ладно, помиритесь. Как обычно».
«Нет, Антон. Не как обычно. На этот раз всё серьёзно. Я не хочу сейчас вдаваться в подробности. Просто знай, это моё решение. И оно окончательное. Я тебя очень люблю».
Я говорила спокойно, но чувствовала, как дрожит мой голос. Я быстро закончила разговор, не давая ему опомниться и начать задавать вопросы.
Потом я набрала дочь, Катю. Её реакция была другой. Она всегда была более чуткой, более проницательной.
«Мама? Что с голосом? Что-то с папой?»
«С папой всё в порядке, дочка. А вот с нами — нет. Мы разводимся».
Катя молчала дольше, чем Антон. А потом тихо спросила: «Это из-за неё, да?»
Я замерла. «Из-за кого, Катюш?»
«Из-за Алёны, — сказала она с горечью. — Я же не слепая, мама. Я всю жизнь видела, как он на тебя смотрит. И как он иногда смотрит в пустоту. Он всегда был немного не с нами. Я просто не думала, что ты когда-нибудь решишься. Мам… ты уверена?»
«Более чем, родная».
«Хорошо, — выдохнула она. — Тогда я за тебя. Что бы ни случилось, я с тобой».
Этот разговор с дочерью стал для меня последним подтверждением, что я всё делаю правильно. Она видела. Она всё понимала. Значит, это не было плодом моего воображения, моей мнительности.
Я положила трубку. Слёзы текли по щекам, но это были слёзы облегчения. Я больше не одна.
Ключ в замке повернулся около одиннадцати вечера. Игорь вошёл в квартиру. Уставший, но довольный.
Клиффхэнгер: «Маринка, ты волшебница! — крикнул он из прихожей, уловив запах утки. — Угадал! Утвердили! Я теперь заместитель начальника департамента! Накрывай на стол, будем праздновать!» Он вошёл в кухню, сияя. И замер, увидев моё лицо и накрытый на двоих стол, который больше походил на прощальный ужин, чем на праздник.
Часть 6
Его сияющая улыбка медленно сползла с лица, когда он встретился со мной взглядом. Он увидел не радость, не гордость за его успех. Он увидел пустоту.
«Что-то не так? — спросил он уже другим, настороженным тоном. — Ты не рада?»
«Я рада, что у тебя всё хорошо, Игорь, — ответила я ровно, вставая из-за стола. — Присаживайся. Ужин готов».
Он неуверенно сел. Атмосфера в кухне была густой, как кисель. Праздник не начинался. Он посмотрел на свечи, на вино.
«Такое ощущение, что у нас поминки, а не celebration», — нервно пошутил он.
«Возможно, ты прав», — сказала я, ставя перед ним тарелку с уткой.
Мы ели в тишине. Он пытался что-то рассказывать про совещание, про Петра Сергеевича, который его расхваливал, про новые перспективы. Я слушала, кивала, но не участвовала в разговоре. Я была здесь и не здесь. Я была наблюдателем на руинах собственной жизни.
«Марин, да что с тобой происходит? — не выдержал он наконец. — Это всё из-за картины? Но я же её убрал! Я пошёл тебе навстречу! Что ещё нужно?»
«Дело не в картине, Игорь. Картина — это просто… последняя страница. В очень длинной книге».
«Какой ещё книге? Ты можешь говорить нормально, без своих метафор?» — он начал раздражаться. Его хорошее настроение улетучивалось на глазах.
«Хорошо. Скажу нормально, — я отложила вилку и посмотрела ему прямо в глаза. — Я подаю на развод».
Он замер с куском утки на вилке. Потом рассмеялся. Громко, нервно.
«Очень смешная шутка. У тебя сегодня день чёрного юмора? Не оценил».
«Я не шучу».
Он перестал смеяться. Внимательно всмотрелся в моё лицо. И, кажется, начал понимать.
«Ты… с ума сошла? Какой развод? На старости лет? Что за глупости? Дети, внуки, тридцать пять лет вместе! Ты хочешь всё это перечеркнуть из-за дурацкого куска холста?»
«Я хочу перечеркнуть тридцать пять лет, в которых меня не было, — ответила я тихо. — Была удобная женщина, которая создавала тебе тыл. А ты в этом тылу продолжал жить своей прошлой жизнью. И я больше так не хочу».
«Да что ты несёшь?! Какая прошлая жизнь?! Я с тобой жизнь прожил! Детей вырастил! Дом построил! Чего тебе не хватает?!» — он повышал голос, его лицо покраснело.
«Мне не хватает меня, Игорь. В нашей с тобой жизни».
Он вскочил из-за стола. Заметался по кухне, как зверь в клетке.
«Это всё климакс! Гормоны! Я читал! Женщины в твоём возрасте чудят! Тебе надо к врачу! Успокоительное попить!»
Он не слышал меня. Он не хотел слышать. Он пытался найти простое, удобное объяснение, которое бы не разрушало его картину мира.
«Я абсолютно спокойна, — сказала я. — И все решения я принимала в здравом уме и твёрдой памяти. Если не веришь мне, можешь посмотреть. Доказательство — в гостиной. На том самом месте».
Он замер. Потом медленно, как будто боясь, пошёл в гостиную. Я осталась на кухне. Я не хотела видеть его лицо в этот момент. Я слышала его шаги. Потом — долгую, звенящую тишину. А потом — звук, от которого у меня всё похолодело. Звук разбитого стекла.
Я вошла в гостиную. Рамка с заявлением валялась на полу. Стекло было разбито. А Игорь стоял, прислонившись лбом к стене, и тяжело дышал.
«Это что? — прохрипел он, не поворачиваясь. — Это твоя месть? За что?!»
«Это не месть. Это точка», — сказала я.
Он резко развернулся. В его глазах была ярость, непонимание и… страх. Впервые за много лет я увидела в его глазах страх. Он понял, что это не шутка. Что его уютный, предсказуемый мир рушится.
«Ты пожалеешь, — выплюнул он. — Ты одна не проживёшь. Ты без меня никто! Ты сидела дома, пока я пахал! На что ты жить будешь?»
«На свою половину. По закону».
Эта фраза, кажется, отрезвила его ещё больше. Он вдруг подумал о деньгах. О квартире. О даче.
«Ты… ты и на это хочешь лапу наложить? Я не дам тебе ничего! Я докажу, что ты…»
Он не договорил. В этот самый момент на его телефоне, лежавшем на журнальном столике, раздался короткий сигнал — пришло уведомление. Это было так не вовремя, так буднично, что казалось частью какого-то абсурдного спектакля.
Он машинально взял телефон, чтобы смахнуть уведомление. И застыл. Я знала, что он увидел. На экране светилось: «Новое сообщение. От: Марина. Тема: О семейных ценностях».
Клиффхэнгер: Его лицо изменилось. Ярость и растерянность сменились ужасом. Он медленно поднял на меня глаза, и в них плескалось такое отчаяние, как будто он смотрел в пропасть. Он понял, что я ударила не только по нашему браку. Я ударила по самому главному. По его карьере. По его репутации. По его богу — Петру Сергеевичу.
Часть 7
Мир в нашей гостиной застыл. Единственным звуком было тяжёлое, прерывистое дыхание Игоря. Он смотрел то на экран телефона, то на меня, и его лицо приобретало пепельный оттенок. Вся его самоуверенность, вся его начальственная спесь слетели с него, как шелуха. Передо мной стоял растерянный, испуганный мужчина.
«Что… что ты сделала?» — прошептал он. Его голос был едва слышен.
«Я отправила письмо твоему начальнику, — ответила я, и мой собственный голос прозвучал на удивление твёрдо. — Я подумала, что он, как поборник семейных ценностей, должен знать, как его новый заместитель эти самые ценности понимает. Я приложила несколько фотографий. Для наглядности».
Он медленно опустился на диван. Телефон выпал из его ослабевших пальцев.
«Ты… ты меня уничтожила», — сказал он в пустоту.
«Нет, Игорь. Ты уничтожил нас. Я просто оформила свидетельство о смерти».
Он закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Я не знала, плакал он или просто не мог дышать. Я смотрела на него, и впервые за эти дни не чувствовала ни злости, ни торжества. Я чувствовала только огромную, всепоглощающую усталость. Как будто я только что в одиночку разгрузила вагон.
«Зачем? — пробормотал он из-под ладоней. — Зачем так… жестоко? Можно же было просто… поговорить».
«Поговорить? — я горько усмехнулась. — Мы говорили тридцать пять лет. Только говорил всегда ты, а я слушала. Ты правда думаешь, что если бы я просто попросила, ты бы что-то понял? Ты снял портрет не потому, что понял мою боль. Ты снял его, потому что тебе мешал мой кислый вид. Ты убрал раздражитель. Как скрипящую половицу. А я не хочу быть половицей в твоём доме, Игорь. Я хочу быть… человеком».
Он молчал. Наверное, слова заканчивались даже у него.
В этот момент снова зазвонил его телефон. Настойчиво, требовательно. На экране высветилось: «Пётр Сергеевич».
Игорь вздрогнул, как от удара. Он смотрел на телефон, как на гремучую змею. Звонок оборвался. И тут же пришло сообщение: «Игорь, зайди ко мне завтра в восемь утра. Срочно».
Всё. Механизм был запущен. Бомба взорвалась. И теперь нам оставалось только наблюдать за распространением ударной волны.
«Я… я всё объясню, — бормотал Игорь, больше себе, чем мне. — Я скажу, что ты… не в себе. Что у тебя нервный срыв. Он поймёт. Он должен понять».
«Возможно, — согласилась я. — А возможно, он посмотрит на фотографию портрета в нашей гостиной и на скан своей же характеристики, где ты — «примерный семьянин», и сделает свои выводы. В любом случае, это теперь твоя проблема. Не моя».
Я развернулась и пошла в спальню. На кровати стоял заранее собранный чемодан. Небольшой. Только самое необходимое. Остальное я заберу потом. Если захочу.
«Ты куда?» — крикнул он мне в спину. В его голосе послышалась паника.
«Я ухожу, Игорь. Прямо сейчас. Я сняла квартиру. Небольшую, на пару месяцев. Дальше будет видно».
«Стой! Не уходи! Давай… давай всё обсудим! Я всё исправлю! Я выброшу этот портрет! Сожгу! Хочешь?»
Он впервые за эти дни говорил то, что я, может быть, хотела услышать. Но было слишком поздно. Разбитую чашку не склеить. А если и склеить, пить из неё чай всё равно будет невозможно. Всегда будешь помнить о трещинах.
Я остановилась в дверях спальни, но не обернулась.
«Дело ведь не в портрете, Игорь. Никогда не было только в нём. Дело в том, что ты не счёл нужным даже спросить меня, прежде чем его повесить. Дело в том, что ты искренне не понимал, что делаешь мне больно. И знаешь, что самое страшное? Ты и сейчас не понимаешь. Ты боишься не потому, что потерял меня. Ты боишься, потому что можешь потерять работу, статус, деньги. Ты боишься за себя. И так было всегда».
Я взяла чемодан. Он был не тяжёлым. Оказалось, что за тридцать пять лет жизни я накопила не так уж много вещей, которые хотела бы забрать с собой.
Когда я проходила мимо него, он схватил меня за руку.
«Марина, прошу… не надо».
Его прикосновение было чужим. Я аккуратно, но твёрдо высвободила свою руку.
Клиффхэнгер: Я посмотрела на пустой гвоздь на стене, на осколки стекла на полу, на своего мужа — совершенно сломленного, раздавленного человека. И не почувствовала ни жалости, ни злорадства. Только пустоту. «Прощай, Игорь», — сказала я и пошла к выходу. Я не знала, что ждёт меня за этой дверью. Но я точно знала, что остаётся за ней. И я впервые в жизни не хотела оглядываться.
Часть 8. Финал
За дверью квартиры была тишина ночного подъезда и тусклый свет лампочки. Я вызвала такси и, пока ждала, сидела на ступеньках, прислонившись к холодной стене. Я не плакала. Слёзы, казалось, высохли навсегда. Внутри была звенящая тишина, как после оглушительного взрыва.
Моя новая квартира была маленькой, съёмной, на окраине города. С чужой мебелью и безликими обоями. Но когда я вошла внутрь и закрыла за собой дверь на ключ, я впервые за много дней смогла нормально дышать. Воздух здесь не был пропитан призраками прошлого. Это был просто воздух. И это было счастье.
Первые недели были самыми сложными. Игорь звонил. Много. Сначала он кричал и угрожал. Говорил, что я всё разрушила, что Пётр Сергеевич отменил приказ о повышении и смотрит на него волком. Его перевели в другой отдел, на должность ниже, с урезанной зарплатой. Это был публичный позор. Он винил во всём меня.
Потом тактика сменилась. Он начал умолять. Говорил, что всё понял, что он был идиотом. Обещал измениться, пойти к семейному психологу, делать всё, что я скажу. Он присылал мне цветы курьером. Я отправляла их обратно.
Звонили дети. Они были растеряны. Антон пытался нас мирить. Катя, как и обещала, просто поддерживала меня. Спрашивала, нужна ли помощь, и не лезла в душу с расспросами. Её молчаливое понимание спасало.
Я встречалась с Анной Борисовной. Мы готовили документы для суда. Игорь нанял лучшего адвоката, и я знала, что битва за имущество будет тяжёлой. Он не собирался сдаваться без боя.
Постепенно я начала приходить в себя. Я, которая всю жизнь жила по расписанию мужа и детей, вдруг оказалась хозяйкой своего времени. Я много гуляла по набережной Исети, просто смотрела на воду. Я записалась в библиотеку, но не на работу, а как читатель. Я брала книги, о которых мечтала прочитать десятилетиями, но на которые никогда не хватало времени.
Я начала встречаться со старыми подругами, с которыми почти растеряла связь. Оказалось, что я не одна такая. У каждой была своя история компромиссов, обид и молчания. Мы сидели в маленьком кафе, пили кофе, и я впервые говорила о своей жизни честно, без попыток сохранить лицо «идеальной семьи». И меня понимали.
Прошло несколько месяцев. Суд разделил наше имущество. Как и предсказывала Анна Борисовна, мне отошла большая часть квартиры, так как я смогла доказать вложение наследных средств. Дача и машина остались Игорю. Это был не самый лучший, но справедливый исход. Я продала свою долю в квартире и купила себе небольшую, но свою собственную «однушку» в хорошем районе.
В день, когда я подписывала документы о покупке, Игорь позвонил в последний раз. Он был трезв и на удивление спокоен.
«Я всё понял, Марина, — сказал он. — Я перечитал ту характеристику от шефа. «Примерный семьянин». Я ведь и правда в это верил. Я думал, что если я приношу деньги, не пью, не гуляю, то я хороший муж. А о том, что у тебя на душе, я никогда не думал. Прости. Если сможешь. Я не прошу тебя вернуться. Просто… прости».
«Я тебя прощаю, Игорь, — ответила я, и это была правда. — И ты меня прости. За то, что я так долго молчала».
Это был наш последний разговор.
Я сделала в своей новой квартире ремонт. Сама выбирала цвет стен, мебель, шторы. Каждый гвоздь, вбитый в стену, был моим решением. Однажды, разбирая старые коробки, я наткнулась на ту самую нашу семейную фотографию, что лежала на полу в гостиной. Все смеются, солнце в волосах. Я долго смотрела на неё. А потом купила простую, светлую рамку и повесила её на стену. На самое видное место.
Мораль
Я часто думаю о том, что произошло. Была ли это месть? Наверное, отчасти да. Но это была не просто месть обиженной женщины. Это был акт самоуважения. Я поняла, что у каждого человека, даже самого тихого и терпеливого, есть граница, за которую нельзя заходить. И если эту границу нарушают, нужно иметь смелость, чтобы защитить себя. Даже если для этого придётся разрушить всё, что ты строил десятилетиями.
Победа ли это? Да, но победа горькая. Я потеряла тридцать пять лет жизни, которые могли быть другими. Я причинила боль своим детям. Я разрушила свой дом. Но на его руинах я, наконец, нашла себя. Я научилась слышать свой собственный голос, уважать свои собственные желания.
Иногда, чтобы построить что-то новое, нужно дотла сжечь старое. И пусть от этого пожара на душе остаются шрамы, но именно они напоминают тебе о цене, которую ты заплатил за свою свободу. И эта свобода — дышать полной грудью в своём собственном, пусть и маленьком, мире — стоит того. Это и есть тот самый свет в конце очень длинного тоннеля. Свет, который я зажгла для себя сама.