Она сказала, что я слишком стара для любви. Моя единственная дочь, моя Иришка, кровиночка. Сказала не со зла, нет. Она у меня вообще не злая. Она так… с заботой сказала. Будто вынесла врачебный вердикт: «Матушка, у вас тут возраст, несовместимый с жизнью сердца. Примите и смиритесь». И знаете, что самое страшное? Я почти поверила. Почти. Потому что, когда тебе шестьдесят два, а твоему мужчине тридцать восемь, голос разума в голове начинает подозрительно звучать, как голос твоей сорокалетней дочери. Он шепчет: «Опомнись. Что ты делаешь? Это смешно. Это неприлично. Он тебя использует».
В тот вечер, на её юбилее, в дорогом ресторане с видом на ночную Волгу, когда все гости подняли бокалы за её здоровье, она произнесла тост. За меня. За свою «мудрую маму, которая всегда умела отличать настоящее от фальшивого». И посмотрела так, знаете, с укором и победой. Мол, я же тебя предупреждала. Я же тебя спасаю. И в этот момент что-то во мне сломалось. Не хрустнуло даже, а просто… разжалось, как старая пружина, которую держали в тисках сорок лет. Я встала, подошла к микрофону, который ещё не успели унести, и, глядя в растерянные глаза своего Максима, сказала на весь зал: «Моя дочь сегодня сказала, что я слишком стара для любви». А потом, после паузы, обернулась к Ирине, улыбнулась ей самой страшной своей улыбкой и добавила: «Я сказала это… своему молодому жениху прямо на её юбилее. А ты что скажешь, любимый?»
Часть 1: Трещина
Всё началось за три недели до этого проклятого юбилея. В один из тех золотых сентябрьских дней, когда воздух в Нижнем пахнет прелой листвой и речной водой, а солнце такое ласковое, что хочется подставить ему лицо и забыть про паспорт. Я тогда ещё работала. Неполный день, в областной библиотеке. Не ради денег, нет. Ради людей, ради запаха старых книг, ради этого спасительного чувства, что ты ещё нужен. Мой мир был тихим, упорядоченным, как картотека. Муж умер пятнадцать лет назад. Дочь выросла. Внуков пока не случилось. Я жила одна в нашей старой «сталинке» на Рождественской, ходила в парк гулять, по выходным пекла для Иришки её любимый яблочный пирог. Всё было правильно. Предсказуемо. Безопасно.
А потом в мою жизнь ворвался Максим. Он вёл группу скандинавской ходьбы в парке «Швейцария». Я записалась туда по совету врача — колени начали шалить. Он был тренером. Высокий, сильный, с такими добрыми и немного уставшими глазами. Он не смеялся над нами, «бодрыми пенсионерками», как делали другие. Он показывал упражнения, поправлял технику, рассказывал смешные истории из своей спортивной молодости. Он видел в нас не возраст, а людей. И меня он почему-то выделил сразу. Сначала это были просто знаки внимания: поможет завязать шнурок, принесёт термос с шиповником, проводит до остановки. Я отмахивалась, говорила себе: «Лена, не выдумывай. Ты ему в матери годишься».
Но он был настойчив. Не нагло, а как-то… по-старомодному. Пригласил в театр. Потом в кафе. Мы гуляли по набережной Федоровского, и он рассказывал о себе. Что был профессиональным пловцом, но травма поставила крест на карьере. Что открыл свой маленький фитнес-клуб, который едва держится на плаву. Что был женат, но жена ушла к более успешному, потому что устала «ждать у моря погоды». В его голосе не было жалости к себе, только какая-то светлая грусть. А я… я впервые за пятнадцать лет почувствовала, что на меня смотрит мужчина. Не как на «Иринину маму», не как на «Елену Петровну из читального зала», а как на женщину.
Через полгода он сделал мне предложение. Просто, без пафоса. Мы сидели на лавочке у катера «Герой», смотрели на слияние Оки и Волги. Он взял мою руку, посмотрел в глаза и сказал: «Я знаю, что это безумие. И все будут крутить пальцем у виска. Но я хочу просыпаться с тобой каждое утро. Лена, выходи за меня». И я, не раздумывая ни секунды, сказала «да». Мне было всё равно, что скажут другие. Мне казалось, что моего счастья хватит, чтобы защититься от всего мира. Какая же я была наивная.
Первой, кому я решила рассказать, была, конечно, Иришка. Я испекла тот самый пирог, заварила чай, пришла к ней в её идеальную квартиру в новом жилом комплексе. Она — моя гордость. Успешный юрист, умница, красавица. Всё сама. И очень, очень правильная. Она выслушала меня молча, сжав тонкие губы. Её лицо стало непроницаемым, как у судьи, зачитывающего приговор.
— Мама, — сказала она наконец, отодвигая чашку. — Давай начистоту. Сколько ему лет?
— Тридцать восемь.
— Тридцать восемь. — Она произнесла это так, будто констатировала смертельный диагноз. — А тебе шестьдесят два. Двадцать четыре года разницы. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
— Мне всё равно, как это выглядит, Ира. Я его люблю.
— Любишь? — Она усмехнулась. Холодно, безрадостно. — Мам, любовь — это для нас, для молодых. А в твоём возрасте… это называется «потерять голову». Он кто? Чем занимается?
Я рассказала. Про бывшего спортсмена, про маленький клуб.
— Понятно. — кивнула она. — Альфонс. Классический. Нашёл себе обеспеченную вдову с квартирой в центре города.
Каждое её слово было как пощёчина. «Обеспеченную вдову». Да какая я обеспеченная? Пенсия да зарплата библиотекаря. Квартира — единственное, что у меня есть.
— Он не такой! — я попыталась возразить, но голос дрогнул.
— Они все сначала «не такие». Мама, опомнись! Что ты скажешь людям? Своим подругам? Что скажет тётя Валя из Саратова? Ты же её знаешь, она всей родне кости перемоет. Тебя на смех поднимут!
Она встала, начала ходить по своей огромной кухне. Её дорогая одежда шуршала, бриллианты в ушах ловили свет. Она была из другого мира. Из мира, где всё можно просчитать, оценить и застраховать. А моя любовь в эту схему не вписывалась.
— Я запрещаю тебе это делать, — заявила она, как будто я была нерадивой школьницей.
— Ты не можешь мне запретить. Я взрослый человек.
— Взрослый человек, который ведёт себя как подросток! — её голос сорвался на крик. — Ты не думаешь обо мне? О моей репутации? Каково мне будет объяснять своим коллегам, своим друзьям, что моя мать вышла замуж за своего ровесника?
И вот тогда прозвучала та самая фраза. Фраза, которая стала трещиной, прошедшей по всей моей жизни.
— Перестань, Ира. Просто порадуйся за меня.
Она остановилась, посмотрела мне прямо в глаза, и с ледяным спокойствием произнесла:
— Радоваться? Мама, я тебя умоляю. Ты слишком стара для любви. Он тебя просто использует. А мой долг — защитить тебя от твоей же глупости. И я это сделаю. Поверь мне.
Она развернулась и ушла в комнату, оставив меня одну на кухне с остывшим чаем и нетронутым пирогом. Я сидела и смотрела в окно на огни большого города. И впервые в жизни чувствовала себя бесконечно, отчаянно одинокой. Иришка не просто осудила меня. Она подписала мне приговор. Она сказала, что я не имею права. Не имею права на счастье, на тепло, на жизнь. Потому что я — старая. И её слова, как ядовитые семена, упали в мою душу. Я ещё не знала, что они дадут страшные всходы. Я вышла из её квартиры, не попрощавшись. На улице моросил холодный дождь. Я шла, не разбирая дороги, и слёзы смешивались с каплями на моём лице. В кармане лежало кольцо, которое подарил мне Максим. Простое, серебряное. И оно вдруг показалось невыносимо тяжёлым.
Клиффхэнгер: Я дошла до дома, открыла дверь и увидела на пороге Максима с букетом моих любимых астр. Он улыбался. «Ну как? Ириша рада за нас?» — спросил он. Я посмотрела в его счастливые, ничего не подозревающие глаза, и не смогла выдавить из себя ни слова. Я просто покачала головой, и он всё понял. Его улыбка медленно угасла, и в наступившей тишине я услышала, как по моей щеке снова катится слеза.
Часть 2: Ядовитые семена
Тишина в нашей прихожей звенела так, что закладывало уши. Максим стоял с этим несчастным букетом, а я — окаменевшая, неспособная ни впустить его, ни выставить. Его лицо за несколько секунд прошло все стадии: от радостного ожидания до растерянности, а потом — до горького понимания. Он не стал задавать лишних вопросов. Просто шагнул внутрь, осторожно закрыл за собой дверь, поставил астры в первую попавшуюся вазу на комоде и, взяв меня за плечи, усадил на пуфик.
— Лена, что случилось? — его голос был тихим, но настойчивым. — Она сказала что-то плохое?
Я кивнула, не в силах поднять на него взгляд. Мне было стыдно. Стыдно за дочь, за себя, за то, что позволила ей так легко разрушить моё хрупкое счастье.
— Она… она считает, что ты… — я запнулась, слова застревали в горле, как колючая проволока.
— Что я альфонс? Что я охочусь за твоей квартирой? — он закончил за меня. Спокойно, без тени обиды. Я вскинула на него удивлённые глаза.
— Откуда ты знаешь?
— Лена, мне тридцать восемь, а тебе… ты прекрасна, — мягко поправился он. — Я же не идиот. Я понимал, что такая реакция возможна. Я просто надеялся, что твоя дочь умнее. Что она видит, как ты счастлива со мной.
Он сел рядом, взял мою руку. Его ладонь была тёплой и сильной.
— Главное — что думаешь ты. Ты ей веришь?
И это был самый важный вопрос. Что думаю я? А я не знала. Слова Ирины, брошенные с такой холодной уверенностью, проросли во мне. Я начала сомневаться. А вдруг она права? Вдруг я, ослеплённая поздним счастьем, не вижу очевидного? Я смотрела на Максима, на его лицо, которое ещё вчера казалось мне самым родным, и искала подвох. Морщинки у глаз — от доброты или от хитрой ухмылки? Забота в голосе — искренняя или наигранная? Ядовитые семена дали всходы.
— Я не знаю, — честно прошептала я.
Боль в его глазах была настоящей. Не показной. Он отпустил мою руку.
— Понятно. — сказал он тихо. — Значит, она победила. Даже не вступив в бой.
В последующие дни я жила как в тумане. Я взяла отпуск на работе, соврав про давление. Я перестала отвечать на звонки Максима. Сначала он звонил часто, писал сообщения: «Лена, давай поговорим», «Я всё объясню», «Не позволяй ей разрушить наше будущее». Потом звонки стали реже. Я сидела дома, перебирала старые фотографии, пыталась найти ответ в прошлом. Правильно ли я жила? Может, я и правда заслужила такую старость — тихую, одинокую, правильную?
Ирина звонила каждый день. Бодрым, деловым тоном, будто ничего не произошло.
— Мамочка, как ты? Давление спало? Может, тебе продуктов привезти?
Она ни разу не упомянула о нашем разговоре. Она вела себя так, будто спасла меня с тонущего корабля и теперь заботливо укутывала в тёплый плед. И эта её «забота» была хуже открытой вражды. Она привозила мне дорогие витамины, заказывала доставку полезной еды, купила новый тонометр. Она окружала меня вещами, но отбирала воздух.
Однажды она приехала не одна. С ней был мужчина. Холёный, в дорогом костюме, с цепким взглядом.
— Мам, познакомься, это Игорь Семёнович, мой хороший знакомый. Он юрист по семейным делам. Мы тут мимо проезжали, решили заскочить на чай.
Я всё поняла. Это был не визит вежливости. Это был следующий этап её «плана спасения». Мы сидели на моей старой кухне, и этот Игорь Семёнович, попивая мой дешёвый чай, рассказывал мне страшные истории. Про пенсионерок, которых молодые любовники оставляли на улице. Про хитроумные схемы с дарственными и завещаниями. Он не говорил прямо, нет. Он просто рисовал картины одну ужаснее другой, а Ирина сидела рядом и сочувственно кивала.
— Елена Петровна, вы поймите, — говорил он вкрадчивым голосом, — сейчас время такое… циничное. Доверие — непозволительная роскошь. Особенно для одинокой женщины. Нужно быть очень осторожной. Любой документ, любая подпись…
Я слушала его, а сама смотрела на свои руки. Руки, которые всю жизнь переплетали книги, которые качали колыбель с Иришкой, которые держали за руку умирающего мужа. Неужели эти руки теперь могут подписать собственный приговор?
Когда они ушли, я почувствовала себя грязной. Будто меня обыскали без моего разрешения. Ирина обняла меня на прощание.
— Мамочка, это всё для твоего блага. Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.
В безопасности. В её понимании «безопасность» означала одиночество. Тюрьму из заботы и страха.
Вечером я не выдержала. Я набрала номер Максима. Он ответил сразу, будто ждал.
— Лена?
— Максим… — я не знала, что сказать.
— Я соскучился, — просто сказал он.
И от этих двух слов моё сердце сжалось так, что стало трудно дышать.
— Приезжай, — прошептала я.
Он приехал через двадцать минут. Без цветов, без улыбки. Просто вошёл, сел напротив меня и стал ждать.
— Она приводила юриста, — сказала я. — Он рассказывал, как ты отберёшь у меня квартиру.
Максим молчал. Просто смотрел на меня.
— Она говорит, что я посмешище. Что вся родня будет смеяться надо мной. Что ты меня бросишь, как только получишь то, что тебе нужно.
Я выкладывала ему все эти уродливые, грязные слова, которые Ирина вложила мне в голову. Я хотела, чтобы он разозлился, начал оправдываться, кричать. Но он просто слушал.
Когда я закончила, он тихо спросил:
— А ты сама как думаешь, Лена? Ты веришь в это?
Я посмотрела на него. На его уставшее лицо, на его добрые глаза. И поняла, что не верю. Но страх был сильнее. Страх потерять дочь, страх осуждения, страх остаться у разбитого корыта. Этот страх парализовал меня.
— Я боюсь, Максим, — призналась я. — Я очень боюсь.
— Боишься меня?
— Нет. Боюсь всего остального. Боюсь, что она права.
Он встал. Я подумала, что он сейчас уйдёт. Навсегда. И часть меня даже хотела этого. Чтобы всё закончилось. Чтобы не нужно было выбирать.
Клиффхэнгер: Он подошёл к двери, но не открыл её. Вместо этого он повернулся ко мне. В его глазах была не обида, а какая-то холодная решимость. «Хорошо, — сказал он. — Я понял. Тогда сделаем так. Приближается юбилей твоей дочери. Я знаю, как для тебя это важно. Я достану приглашение. И приду на него. А ты… ты решишь, кто я для тебя. И скажешь это. При всех. Если скажешь, что я ошибка, — я уйду и больше никогда не появлюсь в твоей жизни. Но если ты веришь мне… тогда тебе придётся бороться. За нас. Выбор за тобой, Лена». Он вышел, и дверь тихо щёлкнула. А я осталась стоять посреди комнаты, понимая, что он только что поставил мне ультиматум. И поле боя — это юбилей моей собственной дочери.
Часть 3: Кампания страха
Ультиматум Максима повис в воздухе, как дамоклов меч. Юбилей, который я ждала с таким трепетом, превращался в эшафот, на котором мне предстояло либо казнить нашу любовь, либо объявить войну собственной дочери. Времени оставалось чуть больше двух недель, и Ирина, сама того не зная, использовала его по полной. Её «кампания страха» перешла в активную фазу.
Она больше не приводила юристов. Она действовала тоньше. Раз в два-три дня она звонила мне под предлогом обсуждения деталей праздника — меню, списка гостей, моего наряда. И в каждый такой разговор она, как бы невзначай, вплетала очередную «поучительную» историю.
— Мамочка, представляешь, у Ларисы с работы горе. Её мама, ей семьдесят, связалась с каким-то массажистом, моложе её на тридцать лет. Переписала на него дачу. А он через месяц пропал. И дача вместе с ним. Кошмар, правда?
Или:
— Привет, мам. Слушай, помнишь тётю Нину из второго подъезда? Так вот, её сын вчера приходил, жаловался. Она влезла в какие-то кредиты ради своего кавалера. Теперь у неё приставы половину пенсии забирают. Говорит, он ей такие сказки рассказывал, а она и уши развесила. Старый человек — что малый ребёнок…
Каждая такая история была снайперским выстрелом по моей и без того израненной уверенности. Я пыталась возражать: «Ириша, не все же такие!», но она тут же парировала: «Конечно, не все, мамочка. Но осторожность никогда не мешает. Я же просто за тебя волнуюсь». Это её «волнуюсь» было моим ядом. Как я могла злиться на дочь, которая так обо мне «заботится»?
Я почти перестала выходить из дома. Мир за окном казался враждебным. Мне начало казаться, что все соседки на лавочке только и ждут, чтобы обсудить меня. Что продавщица в магазине смотрит с осуждением. Это был классический эффект паранойи, искусно срежиссированный моей дочерью.
Однажды я всё-таки решилась позвонить своей единственной близкой подруге, Вере. Мы с ней проработали в библиотеке бок о бок тридцать лет. Она была женщиной здравомыслящей и прямой, как стеллаж в книгохранилище. Я рассказала ей всё, запинаясь и чуть не плача. Она выслушала молча.
— Лен, — сказала она наконец своим низким, прокуренным голосом. — Твоя Ирка, конечно, стерва. Умная, расчётливая, но стерва. Она тебя не защищает. Она тебя в клетку сажает.
— Но она моя дочь, Вера. Она говорит, что боится за меня.
— Она боится за себя. За свой статус. За то, «что скажут люди». А на твои чувства ей, по ходу, плевать. Ты мне вот что скажи: ты с этим Максимом счастлива была?
— Да, — прошептала я. — Очень.
— Ну вот и весь сказ. Мужик нормальный? Не пьёт, руки не распускает?
— Что ты, он самый добрый человек на свете.
— Тогда за что ты его сейчас предаёшь? За то, что твоей сорокалетней доченьке стыдно? Лена, опомнись ты. Тебе не сто сорок лет. Тебе шестьдесят два. Жизнь, может, только начинается. А ты её сама в гроб загоняешь из-за Иркиных комплексов.
Слова Веры были как ушат холодной воды. Они отрезвляли. Но страх, который поселила во мне Ирина, был слишком силён. Я поблагодарила подругу, но её слова не смогли перевесить ту тяжесть, что лежала у меня на душе.
Апофеозом «кампании» стал приезд моей двоюродной сестры, тёти Вали из Саратова. Той самой, которой Ирина пугала меня в самом начале. Валентина была главной сплетницей нашей большой семьи, её мнение считалось истиной в последней инстанции. Ирина пригласила её на юбилей заранее, и я была уверена, что это тоже часть плана.
Тётя Валя ввалилась в мою квартиру, как стихийное бедствие. Шумная, полная, с пронзительным голосом. Она с порога начала меня осматривать, как диковинного зверя.
— Ленка, ну, здравствуй! А ты ничего, сохранилась! Иришка мне тут нашептала, что у тебя амуры. С молодым, а? — она подмигнула. — Ну, давай, колись, что за орёл?
Ирина, которая привезла её с вокзала, скромно сидела в уголке, изображая из себя невинность. Я понимала, что тётя Валя уже полностью обработана.
Я попыталась отшутиться, свести всё к несерьёзному знакомству. Но тётка была неумолима.
— Да ладно тебе скромничать! В вашем возрасте, говорят, последняя гастроль. Только ты это, Лен, поаккуратнее. У нас в Саратове случай был. Одна тоже так влюбилась. В сантехника. Он ей и трубы поменял, и счётчики, а потом и квартиру на себя переписал. Она теперь у дочки в одной комнате живёт. Так что ты смотри. Документы-то в порядке держи.
Они сидели на моей кухне, пили мой чай и обсуждали мою жизнь так, будто меня в комнате не было. Ирина поддакивала, тётя Валя развивала тему, приводя всё новые и новые жуткие примеры. Я чувствовала, как стены сжимаются. Они не просто хотели меня напугать. Они хотели меня сломать. Заставить меня саму отказаться от Максима, чтобы потом сказать: «Ну вот, видишь, какая ты у нас умница. Сама всё поняла».
Когда они ушли, я подошла к зеркалу. На меня смотрела постаревшая, измученная женщина с потухшими глазами. Где та Лена, которая смеялась шуткам Максима? Которая с лёгкостью проходила десять километров со скандинавскими палками? Её не было. Ирина и её «армия спасения» убивали её. Медленно и методично.
Вечером раздался звонок в дверь. Я подумала, что это Ирина что-то забыла. Но на пороге стоял Максим. Он выглядел уставшим и злым. В руке он держал официального вида конверт.
— Это тебе, — сказал он и протянул мне его.
Я открыла. Это было приглашение. На юбилей Ирины. На моё имя и «вашего спутника».
— Как? — только и смогла выдохнуть я.
— У меня есть свои методы, — отрезал он. — Вопрос в другом. Ты пойдёшь со мной?
Клиффхэнгер: Я смотрела на приглашение в своих руках. Оно казалось билетом на войну. И в этот момент в моей голове с оглушительной ясностью прозвучал голос Веры: «За что ты его сейчас предаёшь?». Я подняла глаза на Максима. Он ждал. Весь мир, казалось, замер в ожидании моего ответа. Но прежде чем я успела что-то сказать, мой телефон зазвонил. На экране высветилось: «Иришка». Я посмотрела на Максима, потом на телефон, и поняла, что битва началась. И первый выстрел будет сделан прямо сейчас.
Часть 4: Призраки прошлого
Телефон в руке вибрировал, настойчиво требуя внимания. «Иришка». Максим смотрел на меня, не отводя взгляда. Его лицо было непроницаемо, но я видела, как напряжены желваки на его скулах. Он не торопил. Он дал мне пространство для этого выбора, и от этого выбор становился только тяжелее. Сбросить звонок — означало принять его сторону. Ответить — показать, что я всё ещё на крючке у дочери.
Я глубоко вздохнула и нажала на зелёную кнопку, включив громкую связь.
— Да, доченька.
— Мам, привет! Ты не занята? Я тут подумала… — её голос был нарочито бодрым. — Тётя Валя так за тебя переживает. Мы тут с ней посидели, поговорили. Она считает, и я с ней согласна, что тебе нужно развеяться. Может, съездишь в санаторий перед моим днём рождения? В «Городец», например. Там сосновый бор, Волга, процедуры всякие… Я всё оплачу, конечно.
Я посмотрела на Максима. В его глазах мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку. Он всё понял. Меня хотели не просто изолировать, меня хотели «эвакуировать» с поля боя. Сослать в почётную ссылку, подальше от «дурного влияния».
— Спасибо, Ира, за заботу, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но я не хочу в санаторий.
— Почему? Мам, тебе нужно отдохнуть, нервы подлечить.
— У меня с нервами всё в порядке.
В трубке повисла пауза. Я чувствовала, как раздражение на том конце провода сгущается.
— То есть ты отказываешься? — холодно спросила она.
— Да. Я буду на твоём юбилее.
— Хорошо, — её голос стал стальным. — Как скажешь. Тогда до встречи.
Она повесила трубку. Короткие гудки прозвучали как объявление войны. Я посмотрела на Максима.
— Теперь ты понимаешь?
— Теперь я понимаю, что она не остановится, — тихо сказал он. — Но я всё ещё не понимаю, почему ты ей это позволяешь. Что она такого знает о тебе, Лена? Почему её мнение имеет над тобой такую власть?
И этот вопрос пробил мою оборону. Он был прав. Дело было не только в Ирине. Дело было во мне. В чём-то глубоком, запрятанном, что позволяло ей дёргать за ниточки.
Я прошла на кухню, налила в чайник воды, поставила на огонь. Простые, механические действия помогали собраться с мыслями. Максим сел за стол, терпеливо ожидая.
— Мой покойный муж, Ирин отец… — начала я, и слова полились сами собой, будто прорвало плотину, которую я держала пятнадцать лет. — Он был очень хорошим человеком. Добрым, весёлым, лёгким. Но абсолютно… безответственным. Он был инженером в проектном институте, получал скромную зарплату. А мечтал о миллионах. В девяностые, когда всё рухнуло, он решил заняться бизнесом.
Я достала старый фотоальбом. Вот он, мой Володя. Красивый, с сумасшедшинкой в глазах. Вот мы на демонстрации. Вот Иришка у него на плечах.
— Он влез в какую-то авантюру. Продал нашу «двушку», чтобы вложиться в «супер-прибыльное дело». Говорил, через год купим огромную квартиру с видом на Кремль. Я отговаривала его, умоляла. Но он не слушал. Он всегда верил в чудо.
Я замолчала, вспоминая тот ужас. Мы переехали в съёмную коморку. Деньги, конечно, пропали. Его «партнёры» испарились. Володя сломался. Начал выпивать. Не буйно, а как-то тихо, по-интеллигентски. Просто уходил в себя, в свой мир несбывшихся надежд. А я тянула всё на себе. Работала в две смены в библиотеке, по ночам брала переводы. Иришке тогда было четырнадцать. Она всё видела. Видела слёзы матери, видела отчаяние отца, видела, как рушится наш привычный мир.
— Однажды вечером он пришёл особенно потерянный, — продолжала я, и голос предательски дрогнул. — Сел на кухне и заплакал. А Иришка подошла, обняла его и сказала: «Папочка, не плачь. Я вырасту, стану сильной, и никому не позволю нас обманывать. И маму в обиду не дам». Она тогда в один миг повзрослела. Она взяла на себя роль защитницы.
Володя умер через два года. Сердце. Врачи сказали — износилось. А я знала — сгорело от стыда и тоски. И с тех пор Иришка стала моей опорой. Она блестяще окончила школу, поступила на юрфак. Она всегда всё контролировала: мои расходы, моё здоровье, мой круг общения. Она оберегала меня от мира, который однажды так жестоко нас обманул. Я привыкла к этой её гиперопеке. Она казалась мне проявлением любви. Я не заметила, как из защитницы она превратилась в тюремщика.
— Она видит в тебе его, — закончила я, поднимая глаза на Максима. — Такого же лёгкого, обаятельного, с «несерьёзной» профессией. Она видит, как я снова «потеряла голову», как тогда, когда поверила мужу и позволила продать квартиру. Она не тебя ненавидит. Она боится повторения прошлого. Она защищает не меня, а ту четырнадцатилетнюю девочку внутри себя.
Максим слушал очень внимательно. Когда я закончила, он долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на вечерний город.
— Спасибо, что рассказала, — сказал он, не оборачиваясь. — Теперь я понимаю. Но это ничего не меняет, Лена. Её страхи — это её страхи. Они не должны управлять твоей жизнью. Твой муж совершил ошибку. Но ты-то в чём виновата? В том, что любила его и верила ему? Это не преступление. Преступление — это то, что твоя дочь делает с тобой сейчас. Она заставляет тебя платить за ошибки другого человека. Снова и снова.
Он повернулся ко мне.
— Ты не он. А я не его «партнёры». Это другая история, Лена. И у неё может быть другой конец. Если ты позволишь.
Его слова были трезвыми и немного жёсткими. Он не жалел меня. Он призывал к действию. И я была ему за это благодарна.
Впервые за эти недели я почувствовала не страх, а гнев. Гнев на Ирину за её эгоистичную «любовь». Гнев на себя за свою многолетнюю покорность. Гнев на прошлое, которое держало меня в заложниках.
Я встала, подошла к Максиму и взяла его за руку.
— Ты прав. Хватит.
Клиффхэнгер: В этот момент снова зазвонил телефон. На этот раз номер был незнакомый. Я колебалась, но Максим кивнул: «Бери». Я ответила. «Елена Петровна?» — спросил вежливый мужской голос. «Да». «Меня зовут Артём. Я частный детектив. Меня наняла Ирина Владимировна, чтобы собрать информацию о гражданине Максиме Валерьевиче Воронове. У меня для вас есть кое-какие сведения. Думаю, они вас заинтересуют». Моё сердце пропустило удар. Я посмотрела на Максима. Он слышал каждое слово. И его лицо окаменело.
Часть 5: Нить Ариадны
Мир сузился до динамика телефона, из которого доносился спокойный, деловой голос частного детектива. Я смотрела на Максима, чьё лицо стало похоже на античную маску — без эмоций, но полное скрытого напряжения. Ирина перешла черту. Это была уже не забота, не гиперопека. Это было вторжение. Предательство.
— Что вы хотите? — спросила я в трубку, и мой голос прозвучал чужим, скрипучим.
— Встретиться и передать вам отчёт, — ответил детектив Артём. — Ваша дочь просила передать его лично вам. Сказала, что вы должны знать правду.
— Какую правду? — выдавила я.
— Эту информацию я могу предоставить только при личной встрече. Это конфиденциально. Давайте завтра, в кафе «Библиотека» на Большой Покровской, часов в двенадцать. Вас устроит?
Кафе «Библиотека». Какая злая ирония. Он назвал место, и я поняла, что это не случайность. Это послание от Ирины. Место, связанное с моей прошлой, безопасной жизнью. Намёк на то, куда мне следует вернуться.
— Я подумаю, — бросила я и отключилась.
В кухне повисла звенящая тишина. Я не знала, что сказать. Что можно сказать человеку, когда твоя дочь наняла сыщика, чтобы копаться в его прошлом? «Извини»? Слишком мелко. «Я не знала»? Ложь, я догадывалась, что она на это способна.
Максим нарушил молчание первым.
— Ты пойдёшь? — спросил он ровно, глядя мне прямо в глаза.
Это был не просто вопрос. Это была проверка. Последняя проверка моего доверия. Пойду ли я слушать грязь, которую на него собрала моя дочь?
И я поняла, что не пойду. Не потому, что боялась услышать что-то ужасное. А потому, что это было бы предательством. Не только его, но и себя. Той новой себя, которая только-только начала проклёвываться из-под скорлупы страхов.
— Нет, — твёрдо сказала я. — Я не пойду. Мне не интересно, что он там нарыл.
Максим выдохнул. Медленно, будто до этого не дышал вовсе. Напряжение покинуло его тело. Он подошёл и крепко обнял меня.
— Спасибо, — прошептал он мне в макушку. — Спасибо, Лена.
Но я знала, что это не конец. Ирина не из тех, кто отступает. Если я не приду за «правдой», «правда» сама придёт ко мне.
Так и случилось. На следующий день, ближе к вечеру, в дверь позвонили. На пороге стояла Ирина. Одна. С большой фирменной папкой в руках. Она прошла в комнату, не разуваясь, и положила папку на стол.
— Я знала, что ты не придёшь, — сказала она без предисловий. — Ты слишком упряма. Поэтому я пришла сама.
— Зачем, Ира? Зачем ты это делаешь?
— Я тебя спасаю! — в её голосе зазвенел металл. — Ты ослепла, мама! А я открываю тебе глаза. Вот, читай.
Она открыла папку. Сверху лежал отчёт на нескольких листах, с фотографиями. Я не хотела на это смотреть. Но она взяла верхний лист и ткнула в него пальцем.
— Читай! Воронов Максим Валерьевич. Разведён. Причина развода — измена со стороны супруги. Но это не главное. Смотри сюда. — Она указала на абзац, выделенный маркером. — Имеет непогашенные кредитные обязательства на сумму… — она назвала цифру, от которой у меня потемнело в глазах. — Его фитнес-клуб — банкрот. Он в долгах, как в шелках! Он ищет не любовь, мама, он ищет спасательный круг! И он его нашёл. В твоём лице. Твоя квартира стоит в два раза больше, чем все его долги.
Я смотрела на строчки отчёта, и мир качался. Долги. Банкротство. Это были те самые слова-триггеры, которые отсылали меня в прошлое, к трагедии моего мужа. Ирина била прицельно, в самое больное место.
— А вот ещё, — она не давала мне опомниться, вытаскивая фотографии. — Это он. А это — его бывшая жена. А это… — она показала фото, где Максим обнимал молодую, красивую женщину. Снимок был сделан явно недавно. — Это его… пассия. С которой он встречался ещё месяц назад. Он прожжённый бабник, мама! Он коллекционирует женщин! А ты у него — просто очередной экспонат. Экзотический.
Я смотрела на улыбающегося Максима на фото, обнимающего эту яркую брюнетку, и чувствовала, как ледяные пальцы сжимают моё сердце. Боль была физической. Острой, колющей.
— Уходи, — прошептала я.
— Что?
— Уходи, Ира. Пожалуйста.
— Мама, я же хочу как лучше…
— УХОДИ! — закричала я так, как не кричала никогда в жизни.
Ирина отшатнулась. В её глазах мелькнул испуг. Она молча собрала свои бумаги, развернулась и ушла.
Я осталась одна, посреди комнаты, с этой папкой на столе. Мой личный ящик Пандоры. Я знала, что не должна её открывать. Не должна читать дальше. Но руки сами потянулись к ней. Я должна была знать. Знать всё.
Я читала отчёт, и каждая строчка была как удар. Да, он был в долгах. Да, его клуб был на грани закрытия. Всё это было правдой. Но фотография с женщиной… Что-то в ней было не так. Поза, улыбки… Они казались… постановочными.
Я взяла лупу — старая библиотечная привычка. Начала рассматривать снимок. И вдруг заметила деталь. На заднем плане, за спиной Максима и этой женщины, висел календарь. Я присмотрелась. На календаре стоял прошлый год. А ниже — логотип. «Фитнес-центр „Атлант“». Это был клуб его главного конкурента.
Что-то щёлкнуло в голове. Я начала перебирать бумаги и нашла копию свидетельства о разводе Максима. Имя бывшей жены: Воронова (в девичестве Антонова) Алиса Игоревна. Я полезла в интернет, нашла сайт клуба «Атлант». В разделе «наша команда» я увидела её. Алиса Антонова, коммерческий директор. Та самая брюнетка с фотографии. Его бывшая жена.
Ирина солгала. Или детектив подсунул ей фальшивку. Снимок был старым, рекламным. И на нём он был со своей женой, с которой давно в разводе.
А долги… Да, они были. Но почему он мне о них не рассказал? Этот вопрос мучил меня. Неужели он не доверял мне? Или боялся спугнуть?
Я сидела над этими бумагами до глубокой ночи. Я чувствовала себя следователем, распутывающим сложное дело. И чем больше я вникала, тем больше понимала, что «правда» Ирины — это ложь, смешанная с полуправдой. Манипуляция чистой воды.
Она не хотела меня спасти. Она хотела победить. Любой ценой.
И тогда я приняла решение. Я больше не буду жертвой. Я не буду обороняться. Я нанесу ответный удар.
Клиффхэнгер: Я набрала номер Максима. Он ответил сразу, голос был напряжённым. «Лена, ты прочитала?». «Прочитала, — ответила я. — И я тебе не верю». В трубке повисла тишина. «Я верю тебе, — поправилась я. — И я пойду с тобой на юбилей. Но у меня есть одно условие. Ты сделаешь в точности то, что я тебя попрошу. Даже если это покажется тебе безумием». Он молчал несколько секунд. «Я согласен», — наконец сказал он. И я начала излагать ему свой план. План, который должен был взорвать этот праздник изнутри.
Часть 6: Затишье перед бурей
После нашего ночного разговора с Максимом наступило странное затишье. Ирина, видимо, решив, что её «бомба» сработала, больше не звонила. Она давала мне время «переварить» информацию и принять «правильное» решение. Тётя Валя уехала обратно в Саратов, оставив после себя шлейф дешёвых духов и ощущение липкой паутины в моей квартире. Я осталась одна. Но это было уже не то гнетущее одиночество, что раньше. Это было одиночество солдата в окопе перед решающим боем.
Я тщательно готовилась. Каждый день я прокручивала в голове наш план, оттачивая детали. Это было похоже на подготовку к спектаклю, где от каждого слова, каждого жеста зависело всё. Я чувствовала странный, холодный азарт. Страх никуда не ушёл, он просто затаился в глубине, уступив место ледяной решимости.
За несколько дней до юбилея я пошла по магазинам. Ирина давно говорила, что мне нужно купить новое платье для её праздника, и даже перевела мне на карту внушительную сумму. «Мамочка, ни в чём себе не отказывай, ты должна выглядеть королевой». Я знала, что она имела в виду. Королевой-матерью. Благообразной, увядающей, в чём-то бежевом или благородно-бордовом. В платье, которое не спорит с возрастом, а подчёркивает его.
Я зашла в самый дорогой бутик на Покровке, мимо которого всегда ходила, вздыхая. И купила совершенно другое платье. Оно было цвета ночного неба, из струящегося шёлка. С довольно смелым вырезом и открытыми плечами. Оно не кричало «посмотрите на меня», оно шептало «я ещё жива». Когда я примерила его, женщина в зеркале мне понравилась. У неё был прямой взгляд и лёгкая улыбка.
Потом я пошла в парикмахерскую и сделала новую стрижку. Не «омолаживающую», как советовали глянцевые журналы, а просто… стильную. И записалась на маникюр. Это были мои маленькие акты неповиновения. Моя тихая декларация независимости.
Максим звонил каждый день. Мы не обсуждали план. Мы говорили о пустяках: о погоде, о новом фильме, о смешном коте, которого он видел на улице. Он чувствовал, что мне нужно это время, чтобы собраться с силами. Он не давил, не торопил, просто был рядом, на том конце провода.
Однажды он спросил:
— Лена, ты не рассказала мне про долги. Почему?
— Потому что это твои долги, а не мои. Потому что я выхожу замуж за тебя, а не за твой бизнес. Если нам придётся жить в съёмной комнате и есть одну картошку — значит, будем. Мы уже это проходили.
В его молчании я услышала больше, чем в любых словах. Я знала, что он всё понял. Про моего мужа, про прошлое, про то, чего я на самом деле боюсь. А боялась я не бедности. Я боялась предательства.
Накануне юбилея мне позвонила Ирина. Голос был мягким, вкрадчивым.
— Мамуль, привет. Ну, как ты? Пришла в себя?
— В полном порядке, доченька.
— Я очень надеюсь, что ты всё поняла. Я ведь тебе зла не желаю. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему. А не в выдуманном мире.
— Я всё поняла, Ира. Не волнуйся.
— Ты придёшь завтра?
— Конечно. Это же твой день.
— Одна?
Я сделала паузу.
— Да, Ириша. Одна.
Я соврала. Соврала легко, без зазрения совести. Потому что знала — на этой войне правила честной игры отменили. Она облегчённо выдохнула в трубку.
— Вот и умница, мамочка. Я знала, что ты у меня мудрая женщина. Я заеду за тобой в шесть.
После этого звонка я набрала Максима.
— Она думает, что победила. Завтра она заедет за мной в шесть. Ты должен быть у моего подъезда в половине седьмого. И не попадайся ей на глаза.
— Всё будет, как мы договорились, — спокойно ответил он.
Весь следующий день, день юбилея, я провела в странном оцепенении. Я достала своё новое платье, туфли, приготовила маленькую сумочку. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. На меня смотрела женщина, идущая на бал. Или на казнь. Я до сих пор не знала, чем это всё закончится. План был дерзким. Он мог с треском провалиться, и тогда я стала бы всеобщим посмешищем. Но отступать было поздно.
Ровно в шесть приехала Ирина. Она вошла в квартиру, сияющая, в роскошном вечернем наряде. Увидев меня, она нахмурилась.
— Мам, это что за платье? Оно… слишком открытое для тебя.
— Мне нравится, — спокойно ответила я.
— Ладно, — отмахнулась она, решив, видимо, не портить себе настроение из-за такой мелочи. Главную битву она уже выиграла. — Поехали, гости собираются.
В машине она щебетала о том, какой прекрасный ресторан она выбрала, какие будут угощения, какая музыка. Она была на вершине своего триумфа. Она «спасла» мать, утвердила свою власть и теперь готовилась праздновать свою победу на глазах у всех родственников и друзей. Я молчала и смотрела на проплывающие за окном огни вечернего города. Затишье заканчивалось. Приближалась буря.
Мы подъехали к ресторану. На входе нас уже встречали первые гости. Все поздравляли Ирину, восхищались её видом, а потом поворачивались ко мне, и я видела в их глазах смесь любопытства и сочувствия. Я знала, что они все в курсе. Тётя Валя постаралась. Я была главной интригой этого вечера. «Та самая Лена, которая связалась с альфонсом».
Клиффхэнгер: Я стояла в центре зала, окружённая людьми, и чувствовала себя как под микроскопом. Ирина принимала поздравления, с гордостью поглядывая на меня. Мол, вот моя мать, образумившаяся, снова под моим контролем. Я натянуто улыбалась. Вдруг мой телефон тихо завибрировал в сумочке. Я незаметно достала его. Это было сообщение от Максима. Всего одно слово: «Я здесь». Я подняла глаза к входу в ресторан. И увидела его. Он стоял на пороге, в элегантном костюме, с букетом цветов, и смотрел прямо на меня. И в этот момент все разговоры в зале стихли.
Часть 7: В центре урагана
Музыка, смех, звон бокалов — всё стихло в одно мгновение. В дверях ресторана стоял Максим. Он не выглядел ни наглым, ни растерянным. Он был спокоен. Взгляд его был прикован ко мне, игнорируя десятки удивлённых и осуждающих глаз, устремлённых на него. Ирина, стоявшая рядом со мной, застыла. Улыбка сползла с её лица, оставив маску ледяной ярости.
— Что он здесь делает? — прошипела она мне на ухо. — Ты же сказала, что придёшь одна!
— Я передумала, — так же тихо ответила я.
Это было начало. Первый ход в нашей партии. Все гости, как по команде, обернулись на нас с Ириной. Драма, которую они ожидали, началась.
Максим медленно пошёл через зал, прямо к нам. Он двигался уверенно, как человек, который знает, что имеет на это право. Подойдя к нашему столику, он сначала повернулся к Ирине.
— Ирина, поздравляю тебя с юбилеем, — сказал он ровным, вежливым голосом. — Желаю тебе мудрости и счастья. Это тебе.
Он протянул ей небольшой, но очень изящный букет фрезий. Ирина отшатнулась от цветов, как от змеи.
— Мне не нужны ваши цветы, — процедила она сквозь зубы. — Убирайтесь отсюда. Вы здесь нежеланный гость.
— Ошибаешься, — сказал Максим, даже не изменившись в лице. — Я пришёл с Еленой Петровной. Я её спутник.
Он повернулся ко мне и протянул руку. Я, не колеблясь ни секунды, вложила свою ладонь в его. Его пальцы крепко сжали мои. Это простое прикосновение придало мне сил.
Шёпот пробежал по залу. Гости, среди которых было много коллег Ирины — солидных юристов и бизнесменов — смотрели на эту сцену с нескрываемым интересом. Для них это было бесплатное представление.
Ирина поняла, что устраивать публичный скандал — значит потерять лицо. Она натянула на лицо фальшивую улыбку.
— Хорошо, — сказала она с ледяным спокойствием. — Раз уж вы пришли, оставайтесь. Веселитесь. Мама, мы сядем за наш столик.
Она повела меня к главному столу, где уже сидели самые почётные гости. Максим последовал за нами. Ирина демонстративно указала мне на стул рядом с собой, сделав вид, что для Максима места нет. Но он, не говоря ни слова, подошёл к официанту, что-то шепнул ему, и через минуту рядом с моим стулом появился ещё один. Он сел рядом со мной, поправил мне салфетку и улыбнулся так, будто мы были на обычном свидании.
Весь вечер был пыткой. Напряжение за нашим столом можно было резать ножом. Ирина игнорировала Максима, обращаясь только ко мне, подчёркнуто громко и ласково: «Мамочка, попробуй этот салат», «Мамуль, может, тебе налить вина?». Гости за столом, чувствуя неловкость, вели светские беседы, старательно обходя нашу троицу стороной. А мы с Максимом сидели молча, держась за руки под столом. Мы были в центре урагана, но внутри нашего маленького союза было тихо и спокойно.
Я видела, как Ирина общается с гостями, смеётся, принимает подарки, но её глаза постоянно возвращались к нам. В них была ярость, обида и, как мне показалось, растерянность. Её план рухнул. Она хотела продемонстрировать всем свою покорную, спасённую мать. А вместо этого я пришла с «врагом» и демонстративно села с ним рядом.
Настало время для тостов. Один за другим гости желали Ирине успехов, здоровья, любви. Наконец, ведущий вечера, нанятый тамада, объявил:
— А сейчас слово предоставляется самому близкому и родному человеку нашей юбилярши! Её маме, Елене Петровне!
Я знала, что этот момент наступит. Это была кульминация, прописанная в сценарии Ирины. Момент, когда я должна была произнести речь о своей мудрой и заботливой дочери. Я встала. Все взгляды были устремлены на меня. Я взяла бокал, но не стала подходить к микрофону. Я оглядела зал и остановила взгляд на Ирине. Она смотрела на меня с вызовом.
Но вместо меня слово взяла она.
— Минуточку, — сказала Ирина, поднимаясь. — Прежде чем мама скажет свой тост, я бы хотела сказать пару слов о ней.
Моё сердце замерло. Этого не было в нашем плане. Она наносила упреждающий удар.
— Я хочу поднять этот бокал за свою маму, — начала она, и голос её дрогнул, но не от слёз, а от сдерживаемой ярости. — За её доброту, за её наивность, за её большое сердце. Жизнь научила нас быть сильными, осторожными, не доверять красивым словам. И я благодарна маме за то, что она вырастила меня такой. Способной отличить настоящее от фальшивого. Я хочу пожелать ей… — она сделала паузу, обводя взглядом сначала меня, а потом Максима, — …мудрости. Мудрости не совершать на седьмом десятке тех ошибок, которые могут стоить очень дорого. И здоровья, чтобы пережить все разочарования. За маму!
Зал вежливо захлопал. Это была публичная пощёчина. Тонкая, изящная, но от этого не менее болезненная. Она выставила меня наивной дурочкой, а Максима — мошенником, не назвав ни одного имени. Она унизила меня перед всеми. Я почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица. Я посмотрела на Максима. Он был спокоен. Он просто сжал мою руку сильнее, давая понять: «Держись. Всё по плану».
И я держалась. Я дождалась, когда аплодисменты стихнут. И сделала шаг к микрофону, который стоял на небольшой сцене.
Клиффхэнгер: Я взяла микрофон. Мои пальцы были ледяными. Я посмотрела в зал, на десятки любопытных лиц. Потом на свою дочь, которая смотрела на меня с победной ухмылкой. Она была уверена, что после такого унижения я пролепечу пару дежурных фраз и сяду на место. Но я не собиралась этого делать. Я глубоко вдохнула и, глядя не на неё, а прямо в глаза Максиму, который встал и теперь стоял в нескольких шагах от меня, произнесла громко и отчётливо, чтобы слышал каждый: «Моя дочь сегодня сказала, что я слишком стара для любви».
Часть 8: Приговор
В зале повисла абсолютная, мёртвая тишина. Такую тишину не услышишь даже в читальном зале моей библиотеки. Музыканты замерли, официанты застыли с подносами. Все взгляды были прикованы ко мне. Победная ухмылка сползла с лица Ирины, сменившись выражением полного недоумения. Она не ожидала такого хода. Она думала, что её тост был финальным аккордом, но я только начинала свою партитуру.
Я сделала паузу, давая фразе прозвучать, впитаться в стены, дойти до каждого. Я видела, как гости переглядываются, как на их лицах любопытство сменяется шоком. Я перевела взгляд с Максима на Ирину. Она была бледна.
— Да, — продолжила я, и голос мой, к моему собственному удивлению, звучал твёрдо и ровно. — Не этими словами, конечно. Более изящными. Она же у меня юрист, мастер формулировок. Но суть была именно такой. Что в моём возрасте пора думать о давлении и огороде, а не о любви. Что мужчина, который моложе тебя на двадцать четыре года, не может любить искренне. Он может только использовать. Она очень обо мне заботится. Она наняла частного детектива, чтобы доказать мне, что мой избранник — банкрот и обманщик.
Шёпот в зале перерос в гул. Я видела, как коллеги Ирины смотрят на неё с нескрываемым изумлением. Она всегда создавала образ идеальной дочери, безупречного профессионала. И тут эта маска трещала по швам на глазах у всех.
— Она хотела меня спасти, — я смотрела прямо на Ирину, и она не выдерживала моего взгляда, опускала глаза. — Но на самом деле она спасала себя. От стыда. От того, «что скажут люди». Она пыталась запереть меня в золотую клетку своей «заботы», потому что так ей было спокойнее. Она забыла, что я — не её собственность. Я — живой человек. И я имею право на счастье. И на ошибки. На свои собственные ошибки, Ира, а не на те, которые ты мне приписываешь, основываясь на страхах из своего прошлого.
Я повернулась к Максиму. Он стоял рядом, его лицо было серьёзным, но в глазах светилась такая поддержка, такая любовь, что у меня перехватило дыхание.
— И вот, сегодня, — я снова повысила голос, обращаясь ко всему залу, — на этом прекрасном празднике, я повторила её слова. Я сказала это… своему молодому жениху прямо на её юбилее. — Я сделала последнюю, самую длинную паузу и, вложив в голос всю нежность, на которую была способна, спросила, глядя только на него: — А ты что скажешь, любимый?
И в этот момент произошло то, чего не ожидал никто. Даже я, хотя это и было частью нашего плана. Но одно дело — репетировать, и совсем другое — прожить.
Максим не стал брать у меня микрофон. Он подошёл ко мне вплотную, взял моё лицо в свои ладони, посмотрел мне в глаза и сказал так громко, чтобы слышали все:
— Я скажу, что твоя дочь ошибается. Я скажу, что возраст — это цифра в паспорте, а любовь — это то, что здесь. — Он приложил мою руку к своей груди, и я почувствовала, как сильно бьётся его сердце. — Я скажу, что я никогда не встречал женщины мудрее, добрее и красивее, чем ты.
А потом он опустился на одно колено. Прямо там, на сцене, перед сотней ошеломлённых гостей. Он достал из кармана пиджака маленькую бархатную коробочку.
— Я уже делал тебе предложение, Лена. На лавочке, у реки. Но сегодня я хочу сделать это снова. Перед всеми этими людьми. Перед твоей дочерью. Чтобы ни у кого не осталось сомнений. Елена Петровна, ты выйдешь за меня замуж?
Слёзы хлынули из моих глаз. Это были не слёзы обиды или унижения. Это были слёзы счастья. Я не могла говорить. Я просто кивнула.
— Да, — прошептала я. — Да!
Максим надел мне на палец кольцо. Оно было не простое, серебряное, как первое. Оно было изящным, золотым, с маленьким, но очень чистым камушком, который сверкал в свете софитов. Он встал, и в наступившей тишине его губы коснулись моих. И в этот момент зал взорвался аплодисментами. Не вежливыми, а настоящими, громкими, искренними. Люди вставали со своих мест, улыбались, хлопали. Они аплодировали не нам. Они аплодировали смелости. Любви. Тому, во что каждый втайне хотел бы верить.
Я оглянулась в поисках Ирины. Она стояла у своего столика, белая как полотно. Рядом с ней суетились какие-то подруги, что-то говорили ей. Она смотрела на меня. И в её взгляде я больше не видела ни ярости, ни победы. Только пустоту. Полное, сокрушительное поражение.
Клиффхэнгер: Ведущий, опомнившись, включил музыку. Праздник, казалось, должен был продолжаться. Гости начали подходить к нам, поздравлять, пожимать Максиму руку. Но для нас с Ириной этот вечер был закончен. Она медленно пошла к выходу, не глядя ни на кого. Я знала, что должна её остановить, что-то сказать. Я сделала шаг ей навстречу, но Максим осторожно удержал меня за руку. «Не сейчас, — прошептал он. — Дай ей время». Но я видела, как она обернулась у самых дверей, и её губы беззвучно произнесли два слова, которые я поняла даже на расстоянии: «Я ненавижу». Дверь за ней закрылась. И я поняла, что выиграла битву. Но, возможно, навсегда проиграла свою дочь.
Финал: Горькая победа
Мы ушли с этого «праздника» почти сразу. Ушли под аплодисменты одних и растерянные взгляды других. Я не оглядывалась. Всю дорогу до дома мы ехали молча. Максим держал мою руку, и это было единственное, что связывало меня с реальностью. В голове крутились два слова, произнесённые Ириной: «Я ненавижу».
В ту ночь мы не спали. Мы сидели на моей старой кухне, пили чай и говорили. Обо всём. О его долгах — он рассказал, как бывшая жена при разводе повесила на него все кредиты их общего бизнеса, а сама открыла новый, успешный. О его страхе — он боялся рассказать мне правду, потому что не хотел выглядеть неудачником в моих глазах. О моём страхе — потерять единственную дочь. Мы говорили честно, без утайки, как люди, которые только что вместе прошли через огонь. И эта ночь стала настоящим началом нашей семьи. Не публичное предложение, не кольцо, а этот тихий, честный разговор.
Прошла неделя. Потом вторая. Ирина не звонила. Я несколько раз пыталась набрать её номер, но она не брала трубку. Я писала ей сообщения — они оставались без ответа. Она вычеркнула меня из своей жизни. Полностью.
Подруга Вера, которая узнала обо всём от общих знакомых, позвонила мне. «Ну ты даёшь, Петровна! — кричала она в трубку. — Целый спектакль устроила! Молодчина! Поставила деточку на место». Но я не чувствовала радости победителя. На душе было горько.
Мы с Максимом подали заявление в ЗАГС. Расписались тихо, без гостей и белого платья. Просто вдвоём. Он переехал ко мне. И моя квартира, такая пустая и гулкая все эти годы, наполнилась жизнью. Запахом его кофе по утрам, его тихим смехом, ощущением его надёжного плеча рядом. Я была счастлива. По-настоящему, без оглядки на возраст и чужое мнение. Я уволилась из библиотеки, и мы с головой ушли в спасение его маленького фитнес-клуба. Я взялась за бухгалтерию, он — за тренировки. Мы работали с утра до ночи, и это нас сплотило ещё больше.
Но каждый вечер, ложась спать, я смотрела на телефон в надежде увидеть пропущенный звонок от Иришки. И каждый раз там была пустота. Эта пустота была ценой моего счастья.
Прошло полгода. Мы потихоньку выкарабкивались из долгов. Наш клуб стал популярен, к нам потянулись люди. Я чувствовала себя живой, нужной, любимой. Но рана в сердце не заживала.
Однажды вечером, когда мы вернулись домой после тяжёлого дня, я увидела под дверью коробку. В ней лежал яблочный пирог. Тот самый, который я всегда пекла для Иришки. Ни записки, ничего. Просто пирог.
Я знала, что это от неё. Это был не знак примирения. Нет, до этого было ещё далеко. Это был… сигнал. Не белый флаг, а просто признание того, что связь между нами, пусть и невидимая, всё ещё существует. Она помнила.
Я разрезала пирог. Он был не такой, как мой. Немного подгоревший с одного боку, не такой пышный. Она пекла его сама, впервые в жизни. Я откусила кусочек, и слёзы сами потекли по щекам. Это были слёзы не горя, а тихой, робкой надежды.
Я победила. Я отстояла своё право на любовь, на жизнь, на саму себя. Но эта победа была горькой. Она стоила мне отношений с дочерью. Я не знаю, сможем ли мы когда-нибудь снова сесть за один стол и просто поговорить. Возможно, на это уйдут годы. Возможно, этого не случится никогда.
Но знаете, что я поняла? Нельзя прожить свою жизнь ради другого человека, даже если это твой ребёнок. Нельзя позволить чужим страхам стать твоей тюрьмой. Иногда, чтобы обрести себя, нужно рискнуть потерять всё. И если тебе повезёт, в конце этого пути ты найдёшь не только любовь, но и надежду. Надежду на то, что однажды тебя поймут. И простят. А если не простят — ты будешь знать, что поступила честно. Прежде всего, по отношению к себе.
Я смотрю на Максима, который спит рядом, и понимаю, что не жалею ни о чём. Мой путь был трудным. Но он был моим. И он привёл меня сюда. К этому тихому счастью, которое пахнет яблочным пирогом и надеждой. А это, поверьте, стоит любой битвы.