— Ну чего вылупилась на меня? Квартиру свою продашь и без всяких выкрутасов! Купим маме дом, она заслужила, — выплюнул Игорь, даже не поднимая глаз от телефона.
Я стояла у окна и смотрела, как внизу, на Ленинградском проспекте, ползут машины в вечерней пробке. Красные огни стоп-сигналов мигали, как больное сердце. Моё собственное сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Квартиру. Мою квартиру. Ту самую двушку на восьмом этаже, за которую я горбатилась десять лет. Которую выплачивала сама, когда он три года "искал себя" и менял работы как перчатки.
— Я тебя что-то не расслышала, наверное, — произнесла я тихо, всё ещё глядя в окно. Голос прозвучал чужим, далёким.
— Не прикидывайся. Слышала отлично. Мама хочет домик под Подольском, с участком. Ей в квартире душно, давление скачет. А у тебя жилплощадь есть, вот и решим вопрос.
Я обернулась. Игорь развалился на диване — том самом кожаном, который я выбирала два месяца, сравнивая цены в пяти магазинах. Футболка задралась на животе, небритое лицо излучало такую непробиваемую уверенность в своей правоте, что захотелось врезать ему прямо по этому самодовольному выражению.
— Мой участок в наследство от бабушки достался, — продолжил он, листая ленту. — Его продавать не будем. А твоя квартира... ну, ты же её ещё до свадьбы купила. Как бы это не совместно нажитое.
Я медленно прошла к столу, налила себе воды из графина. Руки удивительно не дрожали. Внутри всё онемело, как будто кто-то вколол мне лошадиную дозу обезболивающего.
— Восемь лет назад, — сказала я, ставя стакан на стол, — когда мы расписывались, ты обещал, что эта квартира останется моей. Что ты не из тех, кто претендует на чужое. Помнишь?
— Тогда было тогда. — Игорь наконец оторвался от экрана. — А сейчас семья. Мама — тоже семья. Или ты против, чтобы старый человек нормально жил?
Старый человек. Валентине было пятьдесят шесть, она каждое утро бегала в парке и выглядела лет на сорок пять. Но постоянно ныла про больное сердце, мигрени и давление — особенно когда хотела получить что-то от сына.
— Твоя мама живёт в трёшке в центре, — напомнила я. — С видом на Москва-реку. Чем ей плохо?
— Там шумно! Экология плохая! — Он вскочил с дивана, и вот уже в его голосе появились знакомые истерические нотки. — Вот ты какая... эгоистка! Тебе жалко для моей матери?!
Эгоистка. Он назвал меня эгоисткой. Я, которая четыре года работала на двух работах, пока он "проходил переквалификацию". Я, которая оплачивала его курсы английского, потом немецкого, потом вообще какой-то психологии успеха. Я, которая молча терпела, когда Валентина приезжала без предупреждения и могла жить у нас неделями, критикуя мою готовку, уборку и вообще всё подряд.
— Знаешь что, — я взяла сумку с комода, — поговорим, когда ты успокоишься.
— Стой! Куда это ты?!
Я уже была за дверью. Лифт, к счастью, стоял на этаже. Спустилась вниз, вышла на улицу — и только тогда поняла, что понятия не имею, куда иду. Ноги сами понесли меня к метро. В вагоне было душно и тесно, пахло чужим потом и дешёвым парфюмом. Я уткнулась взглядом в рекламу курсов маникюра и думала: как же я до этого докатилась?
Вышла на Третьяковской. Прошлась по набережной — здесь, у воды, легче дышалось. Села на лавочку напротив храма. Достала телефон. Пятнадцать пропущенных от Игоря. Три — от Валентины. Так быстро до неё дошло? Или она изначально была в курсе этого... плана?
Телефон завибрировал. Сообщение от Игоря: "Если сейчас же не вернёшься, вообще разговаривать не буду. Мама в слезах. Довольна?"
Мама в слезах. Конечно. У Валентины всегда находились слёзы, когда надо было давить на жалость. А я? У меня тоже были слёзы — но я научилась их прятать. Глубоко-глубоко, туда, где никто не увидит...
Я сидела на набережной и смотрела, как в воде отражаются огни противоположного берега. Длинные жёлтые полосы дрожали на тёмной поверхности, расплываясь и снова собираясь. Красиво. Спокойно. Почему дома никогда не бывает так спокойно?
Телефон снова ожил. На этот раз звонила Валентина.
— Алло, — ответила я, удивляясь собственному безразличному тону.
— Юлечка, милая, ну что же ты так? — голос свекрови струился сладко, как мёд. — Игореша мне всё рассказал. Ну разве это повод убегать из дома? Мы же семья, мы всё обсудим, решим...
— Валентина Петровна, — перебила я, — давайте без «Юлечек». Вы хотите, чтобы я отдала вам квартиру, которую купила на свои деньги. Правильно я понимаю?
Пауза. Потом вздох — такой страдальческий, что хоть картину пиши «Мать-героиня терпит неблагодарную невестку».
— Доченька, ты не так всё понимаешь. Мне врачи сказали — надо на свежий воздух, из города уезжать. Сердце не выдерживает. А денег у меня нет на дом, пенсия-то маленькая...
— У вас трёхкомнатная квартира в центре Москвы, — напомнила я. — Продайте её, купите дом и ещё останется.
— Эту квартиру я Игорёчке оставляю! — в голосе появились злые нотки. — Это его наследство! А ты что, против? Ты хочешь, чтобы мой сын остался ни с чем?
Я положила трубку. Просто нажала красную кнопку и выключила звук. Руки наконец задрожали — мелко, противно. Встала, пошла дальше вдоль реки. Хотелось идти и идти, не останавливаясь, пока не закончится этот город, эта жизнь, эта история.
Набрала единственный номер, который пришёл в голову.
— Юль? — Даша ответила после второго гудка. — Чего случилось?
— Можно к тебе приехать? Ненадолго.
— Давай адрес скину. Я дома.
Даша жила в Медведково, в панельной девятиэтажке, которую она называла «моя крепость». Мы учились вместе в институте, потом разъехались по своим жизням, но иногда встречались — пили вино на её кухне и говорили обо всём подряд. Даша развелась пять лет назад и с тех пор жила одна. Говорила, что счастлива.
Когда я вышла из метро, было уже совсем темно. Во дворе горели редкие фонари, между домами шумели деревья. Пахло осенью — сыростью, опавшей листвой и дымом из чьей-то трубы.
Даша открыла дверь в домашнем — мятых джинсах и растянутой футболке, волосы собраны в небрежный пучок.
— Заходи. Чайник вскипел уже.
Я вошла, скинула туфли. Квартира была маленькой, но уютной — повсюду книги, на подоконниках цветы, на стенах фотографии. Пахло корицей и чем-то домашним.
— Рассказывай, — Даша поставила передо мной чашку с дымящимся чаем.
Я рассказала. Всё. Про требование отдать квартиру, про Валентину, про то, как Игорь назвал меня эгоисткой. Слова сыпались сами, я не могла остановиться. Даша слушала молча, только иногда кивала.
— И знаешь, что самое страшное? — закончила я. — Я даже не удивилась. Как будто где-то внутри уже давно ждала, что он на такое пойдёт.
Даша отпила чай, посмотрела на меня внимательно.
— Юль, а ты вообще счастлива с ним?
Вопрос завис в воздухе. Я открыла рот, чтобы ответить что-то дежурное — мол, конечно, у всех бывают проблемы, это нормально. Но слова не шли. Потому что если честно... когда я в последний раз была счастлива? Год назад? Два? Пять?
— Не знаю, — призналась я тихо. — Не помню уже.
— Тогда какого чёрта ты с ним живёшь?
— Даш, мне тридцать восемь. Восемь лет брака за спиной. Начинать всё сначала... страшно же.
— А вот так жить не страшно? — Даша показала на меня рукой. — Посмотри на себя. Ты вся серая, затюканная. Где та Юлька, которая в институте за словом в карман не лезла? Которая могла послать преподавателя, если он нёс чушь?
Я усмехнулась. Действительно, где она? Растворилась где-то между кредитами, отчётами на работе и попытками угодить свекрови.
Телефон завибрировал на столе. Сообщение от Игоря: "Ладно, не продавай. Но займи тогда денег у своих родителей. На дом маме хватит".
Я перечитала сообщение три раза. У моих родителей? Мама — учительница на пенсии, папа умер четыре года назад. Она живёт в Рязани в однокомнатной квартире на двенадцать тысяч пенсии. Какие деньги?
— Офонареть, — выдохнула Даша, заглянув через плечо. — Он вообще в своём уме?
Я начала набирать ответ, потом стёрла. Потом набрала снова. И снова стёрла. Что можно ответить на такое?
— Не отвечай ему, — посоветовала Даша. — Пусть подумает. Ты вообще останься у меня на пару дней. Проветришься.
Я посмотрела на неё благодарно. Хотелось обнять подругу и расплакаться — но слёзы почему-то не шли. Внутри было пусто. Как будто кто-то выключил все эмоции разом.
А телефон продолжал вибрировать. Сообщения сыпались одно за другим...
Утром я проснулась от звонка мамы. По голосу сразу поняла — что-то случилось.
— Юленька, это... к нам тут Игорь приезжал вчера вечером, — мама говорила тихо, виноватым тоном, будто сама в чём-то провинилась. — Я не знала, как тебе сказать...
Я села на диване, который Даша застелила для меня с вечера. За окном моросил дождь, по стеклу ползли серые капли.
— Что он хотел?
— Денег просил. Нет, требовал. Говорил, что мы тебя растили, вот теперь должны ему помочь. Что его мама больна, ей дом нужен, а у нас, мол, квартира есть — значит, можем в кредит взять или у кого занять...
Я зажмурилась. Значит, он доехал до Рязани. Четыреста километров, чтобы требовать деньги у пенсионерки с гипертонией.
— Мам, а ты что ответила?
— Я сказала, что денег нет. Он тогда начал кричать. Соседи даже выходили, спрашивали, всё ли в порядке. Говорил, что мы жадные, что семью не ценим, что из-за нас его мама страдает... — голос мамы дрогнул. — Юль, я не понимаю, что происходит? Вы поссорились?
Я глубоко вдохнула. Рассказала ей всё. Про требование продать квартиру, про сообщения, про то, что он теперь пытается выбить деньги у неё. Мама слушала молча, только иногда ахала тихонько.
— Доченька, — сказала она наконец, — а зачем тебе такой муж? Ты же умная, работящая. Зачем тебе этот... паразит?
Последнее слово прозвучало так непривычно из маминых уст, что я даже улыбнулась. Мама никогда не позволяла себе резких выражений.
— Не знаю, мам. Наверное, боялась остаться одна.
— Одна — это когда никого нет. А у тебя я есть, подруги есть. А с ним ты и не одна вовсе — ты просто прислуга в собственной жизни.
Эти слова сидели во мне весь день. Даша ушла на работу, оставив ключи и записку: «Располагайся. Еда в холодильнике. Вечером поговорим». Я сидела у окна с чашкой кофе и смотрела на двор. Внизу играли дети, молодая мама катала коляску, старушка кормила голубей. Обычная жизнь. Простая. Без требований отдать квартиру и без свекровей с «больным сердцем».
К обеду я приняла решение.
Поехала домой — в нашу с Игорем квартиру. Он сидел на кухне, мрачный, с опухшими глазами. На столе стояла недопитая бутылка пива.
— Явилась, — буркнул он, не поднимая головы.
— Я подаю на развод, — сказала я спокойно, удивляясь собственной твёрдости.
Игорь поднял голову. Уставился на меня.
— Ты чего несёшь? Из-за одной ссоры?
— Из-за того, что ты приехал к моей матери и устроил ей скандал. Требовал денег, которых у неё нет. Из-за того, что считаешь мою квартиру своей. Из-за того, что я последние пять лет живу не своей жизнью.
— Юлька, подожди... — он встал, попытался подойти ближе. — Ну давай поговорим нормально. Я просто за маму переживаю, вот и сорвался. Бывает же...
— Бывает, — согласилась я. — У тебя всё время что-то «бывает». То ты за маму переживаешь, то работа не та, то настроения нет. А я всё время должна понимать, прощать, терпеть. Знаешь что? Устала я.
Я прошла в спальню, достала из шкафа сумку. Начала складывать вещи. Игорь стоял в дверях, растерянный.
— Ты куда? Это моя квартира тоже!
— Нет, — я обернулась. — Это моя квартира. Куплена до брака, на мои деньги. Можешь проверить в Росреестре. А теперь убирайся.
— Да ты... ты серьёзно?! — голос его взлетел до визга. — Ты меня на улицу выгоняешь?!
— У тебя есть мама с трёшкой в центре. Поживёшь у неё. Заодно поможешь ей дом искать — на её деньги.
Он метался по комнате, кричал что-то про неблагодарность, про то, что он столько в меня вложил. Я молча собирала вещи. Когда закончила, взяла телефон и набрала полицию.
— Здравствуйте, мне нужна помощь. Мой бывший муж отказывается покинуть мою квартиру.
Этого хватило. Игорь схватил куртку и выскочил за дверь, на ходу обещая, что я ещё пожалею. Что он всё равно через суд отсудит половину. Что я останусь ни с чем.
Дверь захлопнулась. Я прислонилась к ней спиной, медленно сползла на пол. И вот теперь, когда всё кончилось, пришли слёзы. Я плакала долго, навзрыд, как не плакала, наверное, лет двадцать. Плакала от облегчения, от боли, от страха перед будущим. От того, что наконец-то отпустила.
Прошло три месяца
Я сидела в маленьком кафе на Патриарших прудах — том самом, мимо которого раньше всегда проходила, спеша на работу или домой. Теперь у меня было время заходить в кафе среди недели. Я уволилась со старой работы, где пахала за двоих, и нашла новую — поспокойнее, но интереснее. Начала ходить на йогу. Покрасила волосы в рыжий — просто потому, что всегда хотела, но Игорь говорил, что это вульгарно.
Передо мной лежал блокнот. Я записывала туда идеи для будущего ремонта. Решила переделать спальню — выкинуть тот ужасный коричневый шкаф, который выбирала Валентина, и поставить что-то светлое. Воздушное. Моё.
Официант принёс капучино с красивым узором на пенке.
— С вас четыреста рублей.
Я протянула карту. Свою собственную карту, с которой расплачиваюсь только я. Никто не спросит, куда я потратила деньги и почему кофе стоит так дорого.
За соседним столиком сидел мужчина лет сорока пяти — читал книгу и что-то помечал на полях. Седоватые виски, приятное лицо, хорошие руки. Он поймал мой взгляд и улыбнулся.
Я улыбнулась в ответ. И подумала: а ведь жизнь только начинается. В тридцать восемь лет. С чистого листа. С пустой квартиры, которую можно наполнить чем угодно. Со свободой, которая поначалу пугала, а теперь кружила голову, как хорошее вино.
Телефон завибрировал. Сообщение от Даши: «Как дела, свободная птица?»
Я набрала ответ: «Отлично. Учусь летать».
И это была правда.