Окончание воспоминаний гражданского чиновника Василия Афанасьевича Дзюбенко
Нигде, как известно, не обходится без разных, более или менее пустых толков, при каждой перемене в высшей правительственной сфере. За Кавказом эти толки распространяются и растут с необыкновенною быстротой и отличаются невероятными измышлениями и нелепостями.
Приезд генерала от инфантерии Николая Николаевича Муравьева (1-й Карский), навел общее смущение, не столько, угрюмым его видом и предшествовавшими толками, сколько внезапным событием, а именно, привезенным им печальным известием о кончине государя императора Николая Павловича.
На другой день по приезде в Тифлис, утром 1-го марта 1855 года, Муравьев, в личном своем присутствии, на Александровской площади, приведя к присяге все наличные войска и всех чинов разных ведомств, вместе с городским населением, на верность императору Александру Николаевичу, не замедлил сделать прием у себя, на котором, некоторыми остроумными разговорами и замечаниями, на многих произвел приятное впечатление.
Обращался он со всеми без раздражения и без изысканных тонкостей, просто, - иногда не без острот; и кому хотел дать почувствовать какое-нибудь "упущение", поступал довольно оригинально.
Так, например, однажды, по какому-то случаю, остался он недоволен комендантом и старшим полицеймейстером Сивериковым. Объявив, - первому из них, в 9 часов утра, о намерении своем "сейчас посетить главную гауптвахту", учтиво поручил находиться там "до его прихода"; а последнему приказал явиться к нему "с рапортом в 9 часов вечера".
Все было исполнено в точности; но что же из этого вышло?
Коменданту, продежурившему на гауптвахте до 10-ти часов вечера, т. е. более полусуток, дано было знать, что "генерал отменил свое посещение до другого времени"; а полицеймейстер был позван в русскую парную баню, где Муравьев в то время находился и, во время рапорта, лежа на банной полке, поминутно приказывал поддать пару, так что бедный полицеймейстер, полковник Павел Петрович Сивериков, будучи в полной форме, вышел оттуда, минут через 10, распаренный до костей и похожий на "мокрую курицу" (все это мне известно со слов самого Сиверикова).
У нас, в короткое время управления генерала Муравьева, ничего не изменилось; ничего ни интересного, ни замечательного не произошло, кроме общей печали о неудавшемся штурме крепости Карса, что всех нас тогда очень занимало и возмущало своим значительным кровопролитием.
Мое положение оставалось в том же виде, как и прежде, до назначения наместником кавказским генерал-фельдмаршала князя Александра Ивановича Барятинского, что последовало в июле 1856 года.
Русский боярин в полном смысле слова, стройный, представительный, остроумный, чрезвычайно симпатичный, деликатный, - вот слабый портрет князя Александра Ивановича Барятинского.
Я несказанно обрадовался неожиданному назначению его; не менее меня торжествовало и все Закавказье, которому, как и мне, князь был уже хорошо известен по долговременному пребыванию его там на службе. Однако ж, дела не останавливались, хотя сам князь был крайне занят борьбой с горцами и их имамом Шамилем.
Занятый постоянно громадным поступлением в губернское правление дел, я не терял, однако ж, надежды на перемену тяжелого своего положения.
И действительно, в первой половине 1860 года, Эриванский военный губернатор, генерал-лейтенант Николай Петрович Колюбакин (да будет ему вечная память), пригласил меня занять место вице-губернатора в Эриванской губернии. Признаюсь, это несколько обеспокоило меня, особенно после того, как и сам князь Александр Иванович сделал мне вопрос, - сумею ли я сойтись с Колюбакином при его характере?
Тем не менее, отступиться мне не приходилось по всем соображениям, и потому назначение мое состоялось.
По прибытии моем в Эривань (это было в мае 1860 года), Николай Петрович Колюбакин принял меня как родного, даже приютил в своем огромном помещении. При всем своем самолюбии, он никогда не пренебрегал ни хорошими советами, ни разумными мнениями; следовало только "уметь вести" с ним речь.
Пока я не понял этого, у него иногда случались "вспышки", но потом, кроме полного расположения и доверия, никогда ничего подобного между нами не происходило. Чтобы дать понятие о том, до какой степени он был сознателен в своих ошибках, расскажу два случая.
Однажды супруга его (Александра Андреевна Крыжановская), преумная и премилая особа, сделала ему в обществе какое-то неумышленное замечание; он вспыхнул и наговорил ей много неприятных слов, но потом сам сознал свою опрометчивость и как же он поступил?
Утром, на другой день лег на пол при самом входе в свой кабинет, а когда явился полицеймейстер с рапортом, то он, несмотря на "уклонение" последнего, приказал непременно перепрыгнуть ему через себя, и потом, поднявшись, сказал: "Тебя это удивляет, а меня нисколько; я, братец, вчера невинно огорчил свою жену, а так как она не в силах ничего мне сделать, то я сам определил себе такую унизительную меру наказания".
Это я говорю как анекдот, по общим рассказам, не ручаясь, впрочем, за его точность. А вот что случилось со мной лично, во время моего летнего пребывания в Дарачичаге. В одно воскресное утро вздумалось мне зайти к Николаю Петровичу "с почтением". Как только отворил я с балкона дверь и вошел в комнату, где находились уже губернский прокурор и человек 5 местных жителей, в том числе одна из почетных личностей, Арсен-султан Кегамов, - Николай Петрович тотчас обратился ко мне:
"А кстати, отыщите мне, пожалуйста, закон и докажите прокурору, что он ошибается, будто бы "губернатор не в праве самостоятельно распоряжаться ни опекунами, ни сиротскими именьями", и при этом передал мне Х-й том "свода законов".
Не заглядывая в книгу, я отозвался, что "такого закона нет", и к этому неосторожно добавил, что "и быть не может при существовании специального учреждения (здесь Опекунского совета)". Гром и молнии разразились...
"Так я дурак?!" -, закричал он, и "пошел, и пошел, и пошел"... пока я не удалился, дав ему заметить "мое огорчение". Не прошло и получаса, как он опомнился, сознал себя неправым, сам отыскал меня и, извиняясь, искренне сжал в своих объятиях.
С тех пор мы были в самых лучших отношениях, а при выезде его на новое назначение, в Кутаис генерал-губернатором, я провожал его со слезами на глазах, как бы предчувствуя "будущие свои невзгоды".
Почти год исправлял я, после него, должность губернатора. В течение этого времени, я обревизовал и направил к порядку все учреждения в губернии; обозрел турецкую и персидскую границы, с целью ознакомления и улучшения существующих там кордонных и таможенных постов; и что всего же важнее, - успел изловить одного знаменитого разбойника.
Этот разбойник, страшными грабежами, наводил ужас на всю губернию одним своим именем Кочо. Чтобы судить об отчаянных действиях этого разбойника, приведу рассказ об одном из многих его подвигов.
В первой половине 1861 года, на двух почтовых тройках, нагруженных ценными товарами, возвращались из Тифлиса два армянина, с таким же числом прислуги, вооруженные с ног до головы кинжалами, шашками и ружьями.
Среди дня, не доезжая нескольких верст до Эривани, встретил их, однолично, Кочо и грозно закричал: "Стой, я Кочо". В момент, вооруженные руки армян, опустились, тройки остановились; Кочо велел "повернуть их в сторону, к оврагу". Осмотрев там, без малейшего сопротивления тюки и взяв у армян только 1000 червонцев, оказавшихся в особом мешке, он учтиво попрощался и спокойно отправился в дальнейший путь, а обиженные во весь карьер приехали в Эривань, до того испуганные, что с трудом могли объяснить происшествие.
Тотчас я отправил конную команду "во все стороны для поимки разбойника"; но, пока команда его разыскивала, дня через три, Кочо, на отличной арабской лошади, явился в Эривань, с такой дерзкой уверенностью в своей безопасности, что часов в 9 утра, на площади, около самой крепости, стал забавлять собравшуюся толпу ловкими прыжками своей лошади.
По получении об этом донесения, я в ту же минуту призвал известного своей расторопностью и смелостью полицейского офицера из мусульман (не помню хорошо кого именно), с тем чтобы он, под опасением "изгнания из службы", непременно в тот же день доставил мне разбойника "живого или мертвого".
Офицер, взяв приличное число всадников из земской стражи, отправился к указанному месту, но, не найдя уже там Кочо, весьма удачно сообразил, по какой дороге он должен был следовать. Следуя этому соображению и зная хорошо местность, он кратчайшим путем успел перерезать ему дорогу верст за 7 от Эривани, и не ошибся.
Как только он поставил команду в удобном месте, показался с противоположной стороны и сам Кочо, который, увидев направленную против него силу, стрелой бросился на всадников, сделал выстрел, потом другой и наконец, обнажил шашку с намерением рубить направо и налево, - но тут раздался залп, вслед затем другой, и Кочо, громадной своей массой, повалился с лошади, обагренный потоками крови.
Когда, по моему приказанию, труп разбойника был привезен в Эривань, то буквально все население смотрело на него как на чудовище. Всадники и офицер были награждены, а мне было сказано неофициальным путем, что "такая мера истребления разбойников не может не быть прискорбна".
Я до сих пор не могу объяснить себе этого прискорбия.
Таким образом, все шло удовлетворительно до конца 1861 года, когда был назначен военным губернатором генерал-майор Щербов-Нефедович (Осип Антонович; спасибо Юрий Шестаков), человек мягкий, смиренный, но очень слабый, совершенно неопытный, столько же легковерный и мнительный. На него, с целью достижения своих видов, легко влияли многие недобросовестные личности.
Они завели против меня "подпольные интриги", продолжавшиеся до самого назначения и прибытия на Кавказ Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Николаевича, именно до 1863 года, и далее весь 1863-й год, в конце которого, я просил "о сложении с меня должности вице-губернатора и о причислении к главному управлению наместника", на что и последовало Высочайшее соизволение 19-го января 1864 года; вслед за тем отчислен был от должности военного губернатора и Щербов-Нефедович.
Итак, после службы в Эриванской губернии, я получил назначение "состоять при главном управлении кавказского наместника", затем, именно 1-го января 1868 года, был определен "управляющим государственными имуществами Тифлисской губернии".
Если бы я заблаговременно мог знать предстоявшее по этой должности значение, то, конечно, устранил бы даже "мысль об ней"; но я уже взялся за дело, и самолюбие требовало "подчиниться выжидательному терпению".
При таком соображении начались мои занятия.
Со дня вступления моего в должность, я встретил весьма важные неудобства по занятому мной месту:
- не было ни приличного помещения для канцелярии;
- ни каталогов для планов;
- ни инвентарных описаний казенным имуществам;
- ни сведений о недоимках и взысканиях;
- ни достаточного числа канцелярских рабочих рук.
А дел было слишком много: сравнительно по количеству имуществ столько, сколько находилось в совокупности во всех остальных 4-х управлениях, именно: эриванского, елисаветпольского, бакинского и кутаисского.
Почти ежедневно передавались, и даже на повозках перевозились, из центрального управления накопившиеся там, в хаотическом беспорядке, нерешённые "дела и бумаги старого времени", часто такие, которые вовсе не относились к моей обязанности; счетоводство было совершенно запущено.
Затруднительность моего положения увеличивалась еще тем, во-первых, что, при недостатке рук, редко поступало из центрального управления дело, чтобы не было потребовано "мнение или соображение", тогда как стоило только делопроизводителю заглянуть "в самое дело, а потом в свод законов", и предмет легко разрешался; но, видно, для труда легче, когда "другие укажут сущность дела и статью закона", а это всегда отнимало много времени, особенно при составлении "подробных докладов".
Во-вторых, я не имел никакой самостоятельности, а была "двойственная зависимость", - с одной стороны от губернатора, а с другой - от "особого учреждения по части государственных имуществ при главном управлении", нередко весьма "своенравного", что ставило меня в такое неудобное положение, что иногда я старался, но не мог объяснить себе, кого "мне должно слушать".
Этого мало: в непосредственном мне подчинении находилось 15 лесничеств, на пространстве 1 миллиона десятин лесов; но меня никогда не спрашивали:
- ни при определении лесничих, иногда полуграмотных и неспособных;
- ни при увольнении их;
- ни при перемещении от должности;
- ни при представлении к наградам;
- ни даже при распределении между ними отчисляемого от общих доходов процентов,
- причем всегда "львиная доля" доставалась в руки того, кому ни служебное положение, ни размер трудов, ни совесть не позволяли даже думать о том.
Все это, к прискорбию, делалось без всяких соображений, по степени влияния различных случайностей, или кумовства.
Вынужденный, очевидными неудобствами, а иногда и нарушением через это, со стороны подчинённых мне лиц, их обязанностей, я неоднократно и лично, и через губернатора возбуждал вопрос "об изменении такого неудобного порядка и об улучшении материальных средств", поощрённый к этому объявленной мне благодарностью великого князя Михаила Николаевича "за значительное увеличение лесных доходов" (приказ 26 мая 1872 г., № 21); но это вызвало одно лишь "неудовольствие" тех, от кого зависело ближайшее ходатайство по сему предмету.
Тот из чиновников, Н. К. (?), к кому, по его специальности, относилось "попечение о культуре и о сбережении лесов", дошедших до значительного "упадка", во всю свою многолетнюю службу не создал он, - и не мог создать "по своей отсталости, лени и служебной небрежности", ни одного "руководящего правила", или хотя какого-нибудь "полезного наставления".
Он занимался только псовой охотой, сплетнями, чтением пикантных романов, косметических и поварских книжек, обжорством, гаданьем, картежной игрой и забавой на скрипке.
Излагая мои воспоминания, по крайнему разумению, я не имел в виду касаться исторических и этнографических подробностей кавказских народов, но, у меня навсегда останется приятное воспоминание не только о крае, где я провел лучшие годы моей жизни, но и о некоторых личностях, достойных полного уважения.
5 июня 1876 года я оставил службу.
Другие публикации:
- Во время лагерной стоянки наших войск близ Баязета (Воспоминания гражданского чиновника В. А. Дзюбенко)