Продолжение воспоминаний гражданского чиновника Василия Афанасьевича Дзюбенко
Время вступления барона Григория Владимировича Розена в должность управления Закавказским краем не замедлило ознаменоваться двумя очень важными событиями.
Первым был "секретный донос о существовании в Тифлисе шайки делателей фальшивых грузинских царских грамот не только на княжеские звания, но и на различный казённые и частные имения"; вторым - открытие "противоправительственного заговора".
Строгим следователем "по делу о заговоре" был присланный из Петербурга генерал Чевкин (Константин Владимирович). По обоим делам последовало чрезвычайно много арестов, даже лиц, высоко стоявших по своему положению.
Надобно было видеть, как человечно смотрел барон Розен на эти дела, хотя и важные по своему значению, но происшедшие от легкомыслия и увлечения участников, особенно последнее из них.
Что касается до первого дела "о фальшивых грамотах", по которому привлечено было к ответственности до 120 человек (в числе их находились: Шароевы, Шадиновы, Шайковы, Гургинбеговы, Маримановы, Абессаломовы и Захарбеговы (все искатели княжеств)), то ему нельзя было не дать серьёзного характера, сначала следственным порядком, а потом судебным, через особую смешанную судную комиссию, под председательством генерал-лейтенанта Байкова (Иван Иванович).
В эту комиссию, 16-го января 1834 года, был командирован и я, для усиленных занятий при составлении подробной записки и проекта решения по этому делу, заключавшему в себе более 20-ти тысяч листов.
Труды комиссии увенчались полным успехом: было осуждено к лишению прав и в ссылку не более 4 человек, главных зачинщиков; остальные приговорены, или к полицейскому надзору, или к одному подозрению, а все открытые документы и печати преданы уничтожению.
Вскоре по решению этого дела, именно в июле 1834 года, меня перевели на службу в канцелярию главноуправляющего в Грузии. С удовольствием вспоминаю это время службы моей, среди образованной молодежи, как например: граф Ржевусский, князь Лобанов-Ростовский, г-н Корсаков и др., под главным и ближайшим начальством самого барона Григория Владимировича.
Тогда же, некоторое время, состоял на службе в канцелярии довольно еще юный, но чрезвычайно любезный, обязательный и приятный в обращении, князь Леван Иванович Меликов.
Барон Розен был труженик. Он читал все исходящие за его подписью бумаги, много писал, просиживая напролет целые ночи; ни одна бумага не проходила, чтобы он ее не поправил или не прибавила чего-нибудь дельного; всех чиновников знал не только по фамилии и по служебным способностям, но даже по почеркам. Не могу не привести одного из случаев, бывших со мною.
Один торговец, из армян, подал барону жалобу на ахалцыхского областного начальника (тогда Ахалцых был областным городом), не пропускавшего в Тифлис купленные просителем в Турции маслины; это было в исходе великого поста, когда названный товар наиболее требуется, и купец мог понести значительные убытки.
Взглянув на эту жалобу сочувственно, я тотчас заготовил предписание о немедленном пропуске маслин, и понес бумагу к подписи.
- Вздор ты, братец, написал, - сказал барон.
- Мне кажется, ваше высокопревосходительство, иначе нельзя написать, как в таком смысле, - почтительно отвечал я.
- Говорю тебе, что ты написал эту бумагу "на фу-фу", без справки, - заметил барон, а потом, подумав, добавил: - назад тому три года, в январе или феврале, нет, в январе месяце, была у меня большая переписка по этому предмету с министром Канкриным; "дело" должно быть у Подорожко, а ведь известно, что все, что попадет в руки Подорожко и со свечей не отыщется (чиновник он был весьма хороший, но очень беспечный); пойди, посмотри у него опись, отыщи "дело", и оно тебе покажет, как следует поступить.
Действительно, по указанию бароном времени, без затруднения я отыскал "дело" в шкафу Подорожко, и разрешение дано было не в пользу жалобщика, по важным причинам.
Молодой, лет 25-ти, армянин, как оказалось, большой пройдоха, составил "от имени одного из епископов" к армянскому патриарху в Эчмиадзине подложное письмо, в котором, назвав подателя "своим родным племянником", просил "выдать ему, на счет епископа, 1000 червонцев, если тот будет нуждаться".
Патриарх,- кажется, Ованес VIII (это было в 1837 году), прочитав письмо, немедленно удовлетворил просьбу, но тем вместе сообщил "о выдаче денег" епископу. Пройдоха-армянин отправился в Тифлис, и, как водится, закутил на деньги, легко ему доставшиеся; а между тем последовал от епископа ответ, что "у него племянника никогда не было, и что письма к патриарху он не писал".
Тогда патриарх, сознавая свою опрометчивость, формально обратился к барону Розену с просьбой "о поступлении с виновником по законам".
Барон призвал меня и, отдавая письмо патриарха, приказал тотчас заготовить бумаги, как следует по закону. Чтобы не замедлить дела составлением подробного предписания, я приготовил его на имя тифлисского полицеймейстера, с препровождением подлинного письма патриарха и с поручением арестовать обвиняемого, допросить и отправить, за караулом, к начальнику Армянской области для суждения, по месту сделанного преступления.
День был субботний; приношу к подписи.
- Что ты написал? - спросил барон.
Читаю бумагу.
- Ты направляешь дело так, что, пока его разыщут, да соберутся отправлять, - он пронюхает и улизнет; - тогда ищи ветра в поле. Напиши не полицеймейстеру, а губернатору и секретно, чтобы "тотчас отыскать армянина и посадить его в тюрьму, и тут же, т. е. в Тифлисе, предать суду"; для этого послать губернатору копию с патриаршей бумаги.
Возник спор юридический; я прочитали статью закона, где ясно говорится, что "всякое преступление должно быть судимо и наказуемо там, где оно учинено". Разгневался барон сильно и, доказывая, что "еще неизвестно, где именно сделан армянином подлог", приказал "сию минуту исполнить все, без рассуждений". Что и было мною в конце концов сделано.
Время управления барона Розена было не Бог весть как велико, - всего с небольшим 6 лет.
В такой короткий срок много ли можно было сделать там, где между местным населением не существовало ни симпатии к русскому народу, ни стремления к образованию, - где преобладало совершенное отсутствие понимания русской речи и где, наконец, главнейшая доля забот правителя края уделялась мерам к устранению постоянных неурядиц, особенно при упорной, кровопролитной борьбе с горными племенами?
При всем том, - барон создал в Тифлисе губернскую гимназию, вместо существовавшего тогда ничтожного пансиона, куда местные жители неохотно отдавали детей своих, даже за денежное вознаграждение, которое иногда производилось им от правительства, с целью "приохотить к учению".
Он же открыл правильное почтовое сообщение на некоторых главнейших трактах края, с устройством станционных помещений и троичной езды, о чем, до того времени, никто за Кавказом не имел даже понятия, а вся казенная корреспонденция, как и служебные командировки, производилась посредством верховых казачьих лошадей, и не иначе, "как при вооруженном прикрытии".
В 1836 году, неожиданно вспыхнул в Кубинской провинции бунт, угрожавший принять значительные размеры по всей окраине.
В мусульманских провинциях были конфискованы в казну значительные недвижимые имения, удалившихся за границу изменников, а оставшиеся здесь семейства беглецов находились до того в жалком положении, что были лишены всякой возможности к существованию.
Уверенный, как начальник опытный, что "брожение возникло не из злой воли, а по легкомыслию некоторых личностей высшего сословия", барон был крайне опечален их положением. Недолго думая, он решился употребить одно нравственное свое влияние и достиг полного успеха подавить беспорядок не только в короткое время, но и без особенных потрясений.
Вследствие убедительного представления своего, барон успел исходатайствовать высочайшее соизволение на возвращение, в большинстве случаев, не только имений, но и полученных с них казною доходов.
Во все время его управления, канцелярия у него была очень небольшая; расходов на нее производилось весьма немного; наград никогда никаких не существовало, за весьма редкими извлечениями (помню, что двух чиновниках, и то за поход с бароном, во время войны с горцами, именно: Козаченко и Крылову, были пожалованы ордена Станислава 3-й степени; это были такие редкие награды, которым чуть не все Тифлисские чиновники завидовали); но движение дел было быстрое: все кипело, остановки в делах, по крайней мере, серьезных, не было; народ стал привыкать в порядкам, был спокоен и доволен, по крайней мере, до известной степени.
В 1837 году получено было известие о путешествии государя императора Николая Павловича по Закавказскому краю.
В начале октября того года барон Розен встретил его величество на берегу Чёрного моря, в укреплении Редут-Кале, куда в то время был чрезвычайно трудный, почти непроезжий колёсный путь.
Оттуда государь, в сопровождении барона, изволил прибыть, через Ахалцих и Эривань, в Тифлис, не выразив нигде неудовольствия, несмотря на трудность пути, постоянное дождливое время, невылазную грязь и неизбежные остановки.
В самый приезд государя, находился в Тифлисе член государственного совета, барон Ган (Павел Васильевич), с большим штатом чинов, для составления проекта преобразования всего гражданского управления за Кавказом.
Неизвестно, вследствие ли служебных пререканий, или частных столкновений, происшедших с самолюбивым бароном Ганом, или по особому какому случаю, на другой день приезда государя в Тифлис, его величеству сделалось известным о существовании важных злоупотреблений в Эриванском полку, которым, к несчастью, командовал зять барона Розена, флигель-адъютант полковник князь Дадианов (Александр Левонович).
Вследствие сего, по высочайшему повелению, тогда же был командирован в штаб-квартиру полка, расположенную в урочище Манглис, состоявший при его величестве флигель-адъютант князь Васильчиков (Александр Илларионович), для ближайшего удостоверения на месте, в справедливости дошедших до государя слухов.
Произведённое князем Васильчиковым в однодневный срок дознание оказалось не в пользу командира полка.
Никто ничего не знал, и даже никому в голову не приходило о каких бы то ни было угрожающих потрясениях; пронесся только слух, что "на Александровской площади назначен большой царский смотр войскам".
Народ повалил туда массами; пошел и я. Часов в 9 утра государь приехал на сборный пункт, сидя в коляске рядом с бароном Розеном, как будто бы грустный, чем-то недовольный. По окончании смотра, его величество изволил "выразить одобрение" только начальнику артиллерии, генералу Козлянинову (Григорий Федорович), а потом, когда последовал вызов штаб и обер-офицеров на середину, государь, быстро взглянув на все стороны и увидев Дадианова, сказал строго несколько слов, не дошедших до моего слуха.
Вслед затем, возвысив голос, громко произнес: "Снять с него аксельбанты, как с недостойного носить звание моего флигель-адъютанта".
Исполнение немедленно последовало через Тифлисского военного губернатора, Михаила Григорьевича Брайко, видимо растерявшегося. Взяв из рук Брайко аксельбанты, государь произнес: "В Бобруйск! Преступных наказываю, а достойных награждаю. Барон Розен, - обратился его величество к сыну Григория Владимировича, - жалую тебя моим флигель-адъютантом", - и передал ему аксельбанты.
Старик Розен, поражённый неожиданностью, грустный, печальный, подошел к государю и поцеловал его руку (толпе же послышалось, будто государь закричал: "Розог", и что барон начал целовать руки и просить о помиловании. Повсеместным толкам, по этому нелепому искажению, между простым людом, не было конца).
Вечером того же дня, государь император изволил принять от дворянства и купечества бал, где оставался, однако ж, 4 часа, пройдя с двумя или тремя дамами польский.
Возвращаясь с бала, государь в передней сделал полицеймейстеру майору Ляхову какой-то вопрос. Ляхов, изнуренный почти трехсуточными заботами без сна, не понял хорошо слов императора, и доложил что-то невпопад; из этого последовало заключение, что он нетрезв, и на другой день отдан был приказ об исключении его из службы.
Впоследствии дело разъяснилось, и Ляхову были восстановлены все служебные его права.
На другой день государь изволил выехать из Тифлиса, в сопровождении барона Розена. При выезде из города, на спуске с Верейской возвышенности, на крутом повороте, над большим оврагом, по неопытности кучера, лошади круто повернули, отчего опрокинулся экипаж, хотя, благодаря Бога, без всяких последствий, но и не без угрожавшей опасности, сильно испугавшей всех сопровождавших императора.
Тяжело было положение барона Розена по отбытии из края государя императора.
Зять его отправлен в Бобруйск; все его семейство в невыразимом горе; сам он, расстроенный до глубины души, едва держался на ногах. Дадианова судили. Суд нашел его виновным и приговорил в тяжкому наказанию; государь, впрочем, значительно смягчил приговор, по уважению к службе барона, и именно - отменил ссылку на поселение.
Дадианов не прав, судя по приговору; но составляет ли он исключение? Едва ли можно с уверенностью сказать утвердительно; тогда подобные порядки входили в плоть и кровь полковых командиров и даже всяких командиров.
Во всяком случае, барон Григорий Владимирович, при его честной натуре, никогда не мог помыслить о каком бы то ни было потворстве, не совмещавшемся с его понятиями; за это можно поручиться всем, что есть святого.
В непродолжительном времени его служебная карьера расстроилась; одновременно расстроилось и его здоровье. Назначенный, в звании полного генерала и генерал-адъютанта, не более как сенатором, он не перенес душевного потрясения, был поражён параличом и умер.
Другие публикации:
- Выезжая из Тифлиса, на первом спуске, Бог нас спас от явной смерти (Из письма государя императора Николая Павловича к князю И. Ф. Паскевичу, 1837)
- В нашем старом Закавказье на подобные проделки не обращают большого внимания - дело привычное! (Из воспоминаний А. М. Фадеева)