Продолжение воспоминаний гражданского чиновника Василия Афанасьевича Дзюбенко
На место барона Розена (Григорий Владимирович) в должность управления Закавказским краем назначен был генерал от инфантерии Евгений Александрович Головин, человек довольно уже пожилой. Он прибыл в Тифлис 19-го марта 1838 года.
Угрюмый, недоступный, всегда как будто недоспавший, недовольный, притом строгий педант, - он наводил на подчинённых только страх и неприятное чувство.
Первое время его управления осуществилось весьма печальным событием, происшедшим летом 1840 года.
В самый зной, около 5-ти часов пополудни, внезапно и, конечно, неожиданно, так как никаких атмосферных явлений не замечалось, - последовал в Тифлисе такой сильный подземный толчок, с шумом и колебанием почвы, что я невольно пошатнулся и едва удержал равновесие.
Стоявший на столе стакан чаю опрокинулся; каменный, но ветхий дом, в котором была моя квартира, затрещал так, как будто "собрался" разрушиться. Испуганный столь необыкновенным происшествием, я выскочил на улицу, где стекался уже народ со всего околотка в большом смятении.
Все молились, колокола звонили, женщины и дети голосили, ожидая страшного бедствия, и никто не возвращался в свои жилища. К счастью, ни удар, ни колебание не повторились, и всё кончилось одним страхом.
Впоследствии оказалось, что за 280 верст от Тифлиса, именно в Эриванской губернии, с возвышенной местности Арарата, рухнула громадная масса каменной отвесной скалы, под которой, с незапамятных времени, было расположено большое, весьма зажиточное армянское селение Ахуры.
Все это селение, в числе 1000 душ, с бывшим там монастырем и многочисленными монахами, сделалось жертвою ужасной катастрофы, отголосок которой отразился даже в Тифлисе.
Нерадостна была эта "кровавая" весть для генерала Головина, человека нечуждого некоторых предрассудков. Тем не менее, он сделал всё возможное, чтобы облегчить положение тех деревень, которые, по близкому своему нахождению от места происшествия, более или менее потерпели бедствие.
У Головина ближайшим доверенным лицом был Андрей Францевич Десимон, которого все любили и уважали за его деликатное, простое обращение и готовность помогать всякому "словом и делом".
Но единственным докладчиком и влиятельным лицом по всем гражданским делам, - был директор канцелярии Павел Петрович Тимофеев, вышедший из "мелкоты", - человек "не без смысла", хотя и без образования, но "практически понимавший" суть всякого дела.
Только однажды мне случилось, по поручению директора Тимофеева, быть с докладом у генерала Головина.
В городе Эривани один молодой татарин занял у другого несколько рублей и уклонялся от платежа. Кредитор, потерявший терпение, встретив должника днём на площади и не рассуждая долго, самовольно с насилием, снял с него верхнее платье, в обеспечение удовлетворения своей претензии.
Этому поступку, по жалобе обиженного, был дан характер "грабежа"; возникло военно-судное производство, поступившее с сентенцией судной комиссии на конфирмацию главноуправляющего.
Я обстоятельно изложил сущность дела и приготовив конфирмацию, в которой был оставлен пробел для определения наказания собственной рукою главноуправляющего, - поднес ее к подписи, полагая, что он назначит за самоуправство "наказание розгами" - не более.
Головин, выслушав меня, взял перо и, не говоря ни слова, поморщившись, написал: "Повесить".
Изумленный таким наказанием, я счел долгом доложить, что, по существующим законам, за подобные преступления смертная казнь не полагается. "Не ваше дело рассуждать, - строго отозвался он, - извольте исполнить беспрекословно; я знаю, что делаю".
Татарин был повешен, к большому смущению местного населения.
Может быть, генерал Головин имел основания навести страх, так как подобные казни повторялись довольно часто; тем не менее, взгляды его не достигали цели, ибо разбойники нисколько не уменьшались, а нередко появлялись даже значительными организованными шайками.
В то время, когда генерал Головин вступил в управление краем, барон Ган (Павел Васильевич) там не находился. По приезде Гана в Тифлис, приступлено было к общему преобразованию гражданского управления.
С введением "новых" штатов, был я назначен асессором учреждавшейся тогда палаты государственных имуществ, которая открыта была в исход декабря того же 1840 года. Нас всех назначенных членов палаты приводили к присяге в присутствии главноуправляющего Головина.
Но я недолго оставался асессором и скоро был утвержден советником хозяйственного отделения, куда последовал наплыв из разных учреждений неоконченных дел "старого времени". Между тем барон Ган выехал из Тифлиса, и уже без него последовали существенные преобразования:
- некоторые гражданские должности были обращены в военное управление;
- все попечители государственных имуществ, с их помощниками и канцелярии - упразднены;
- права самой палаты государственных имуществ, особенно по защите интересов казны, так ограничены, что она сделалась не более как передаточной инстанцией.
Так продолжалось до приезда осенью 1842 года военного министра, князя Александра Ивановича Чернышева и статс-секретаря Позена (Михаил Павлович).
С прибытием их, по особому высочайшему уполномочию, директор Тимофеев был сменен, и в начале 1843 года, назначен на место Головина генерал от инфантерии, генерал-адъютант Александр Иванович Нейдгардт, принявший управление краем далеко "не в цветущем состоянии".
Болезненный, в высшей степени раздражительный, но строго во всем правдивый и крайне бережливый в расходах, Нейдгардт, с одной стороны, стремился дать "быстрое движение делам" по всем частям управления; с другой - главнейшее внимание обращал "на чистоту и опрятность", не только в учебных заведениях, а во всех присутственных местах.
Во всех заведениях первым у него делом было заглянуть в кухонную обстановку.
Однажды заметил он в гимназической кухне нарезанные куски хлеба для раздачи к обеду воспитанникам. Последовал вопрос: "Сколько полагается каждому лицу хлеба? Фунт с чем-то", - отвечал эконом-немец. "Взвесить", - приказал Нейдгардт. Взвесили: не оказалось против нормы 5-ти золотников (здесь около 20 грамм).
"На гауптвахту, - закричал он. Помилуйте, это "немного", ваше высокопревосходительство". Ну, так "немного" и посидишь - только 2 дня.
За отсутствием управляющего палатой, когда я исправлял его должность, неожиданно прибыл к нам в присутствие генерал Нейдгардт. Обозрев внимательно комнаты и потолки, он, в присутственной камере, остановил взгляд на зерцале и спросил: это что такое?
- Зерцало, - отвечал я.
- Нет, - вот это что такое? - сказал он, указывая на стекло, покрывавшее одну сторону зерцала: под стеклом оказалась "околевшая" муха, с раздвинутыми посередине стекла крылушками.
- Муха, ваше высокопревосходительство, - отозвался я, несколько сконфузившись.
- То-то муха, - а вот пойдите в любую казарму и посмотрите, найдется ли что-нибудь подобное, хотя там находятся солдаты, а здесь советники.
При Нейдгардте состоял директором канцелярии Сергей Фёдорович Васильковский при начальнике гражданского управления, генерале-лейтенанте Г. (здесь Иосиф Антонович Реутт?). Первый, как человек с образованием, был большим тружеником.
Главнейшие достоинства последнего составляли высокий стан и генеральские эполеты. Не могу не привести одного случая с генералом Г. (Реуттом).
Разнесся слух, что "он недоволен действиями палаты государственных имуществ и намерен произвести строгую ревизию этого учреждения". Нам, чиновникам, было известно, что он не понимает гражданских порядков, и потому в голову никому не приходило особенно приготовляться, да, признаюсь - мы и не думали, чтобы ревизия могла состояться.
Однако он явился в палату.
- Какие тут у вас есть дела? - спросил генерал у одного из чиновников.
- Всякие есть, ваше превосходительство; вот, изволите видеть, все шкафы переполнены делами; какое прикажете вам подать?
- Подайте мне "какое-нибудь", - приказал он.
Чиновнику, с которым он говорил, как раз попалось под руку громадное дело, составлявшее, в течение года, пустую канцелярскую переписку. Чиновник поднес дело и доложил: - Вот все какие у нас дела.
- В чем же оно заключается?
- В нем очень много предметов, - отвечал чиновник, и начал перечислять все, что только приходило ему на мысль и даже что не входило в круг обязанностей палаты, например: содержание почтовых станций, высылка беглых имеретинцев, конфискация изменнических имений, и проч., и проч.
- Да, нехорошо-нехорошо, что такие важные дела залёживаются; надеюсь, что они все будут кончены в скорейшем времени, - отозвался генерал и после обозрения помещения, вышел.
Через неделю; встретив чиновника, представлявшего ему дела в палате, генерал Г. (Реутт) спросил его: - Ну, а теперь в каком положении ваши дела?
Тот почтительно и без малейшей запинки отвечал: "С тех пор, как ваше превосходительство изволили произвести строгую ревизию и сделали важные указания, смело можно сказать, дела пошли как нельзя лучше".
Генералу Г. (Реутту) это очень понравилось, и он даже удостоил чиновника пожатием руки.
Так все шло за Кавказом, без всякой системы, при отсутствии самых необходимых служебных познаний, и в сущности не выходило ничего, кроме траты денег и бесполезного истребления бумаги, - до назначения наместником кавказским князя Воронцова (Михаил Семенович).
Как теперь помню, 25 марта 1845 года, день прибытия в Тифлис князя Воронцова, вместе с супругой его, - Елизаветой Ксаверьевной. Торжество было полное: весь город встретил их далеко за городской чертой. В самом городе, кроме великолепной иллюминации, все лавки и магазины были убраны дорогими коврами и восторгам не было конца.
На другой день после приезда князя Воронцова, был назначен у него прием военных и гражданских чинов. Большой зал в его доме был переполнен явившимися на прием, так что с трудом можно было увидеть князя. Высокий рост, покрытая сединами голова, умное, как будто улыбающееся лицо, ласковые симпатичные манеры произвели на всех отрадное впечатление, на меня в особенности.
"Ну, думалось мне, если и теперь не пойдут здесь дела хорошо, то, значит, грузинский царь правду сказал, что "пока не отыщется место, где кем-то зарыта свиная голова", - никакие силы не в состоянии установить за Кавказом порядок управления".
Князь Михаил Семёнович, облеченный большой властью, стал "твердой ногой на ту почву, которая повсеместно требовала радикальной обработки":
- обратил внимание на чистоту и опрятность городов;
- на возвышение и улучшение положения некоторых лучших княжеских родов, дав им материальную поддержку и приличное значение;
- устроил в Тифлисе замечательное театральное здание и тротуары с значительными посадками деревьев;
- исходатайствовал учреждение закавказского приказа общественного призрения;
- создал по левую сторону реки Куры, на грязной местности, где была деревня Куки, довольно красивый пригород;
- закрыл палаты государственных имуществ, с возложением обязанностей их на губернские правления;
- образовал из 2-х губерний, - Грузино-Имеретинской и Каспийской - 4-е губернии, именно: Тифлисскую, Эриванскую, Шемахинскую (ныне Бакинскую) и Кутаисскую;
- неослабно преследовал мысль о народном образовании, об улучшении садоводства и огородничества да и вообще сельского хозяйства, для чего постоянно и, большей частью, на собственные деньги выписывал прививки облагороженных деревьев и семена.
Всегда невозмутимый, проницательный, деятельный, он был доступен, ласков, внимателен ко всему, а если замечал или открывал какое-нибудь "уклонение от порядка", то хладнокровно налагал на виновного всесильную свою руку, несмотря ни на какое лицо.
Так, был случай с одним полковым командиром, именно с полковником Копьевым, который провел у князя вечер с танцами, в полном веселье, и, откланиваясь, удостоился даже пожатия руки хозяина; а когда пришел в свою квартиру, то был арестован и посажен на гауптвахту, с назначением над ним следствия (мне неизвестны в подробности этого дела, но общая молва утверждала, что тут играла роль интрига, сумевшая ловко ввести князя в ошибку относительно Копьева, пользовавшегося всеобщим уважением).
(см. "Дело о разжаловании флигель-адъютанта Юрия Алексеевича Копьева")
Лица, служившие в Тифлисе во время наместничества князя Воронцова, встречали его иногда довольно поздно вечером, одного, прогуливавшегося "инкогнито" по городу.
Во время этих прогулок, он ко всему прислушивался, а на другой день, неожиданно, являлось какое-нибудь "полезное распоряжение". Чуть ли не таким путем открыл он в Тифлисе большую шайку воров и мошенников, промышлявших безнаказанно под покровительством и при участии одного из полицейских чиновников.
Его и уважали и боялись, особенно боялись те, которые удостаивались "пожатия руки", имея в виду пример на Копьеве.
Однажды, во время поездки по краю, случилось князю быть в каком-то отдаленном укреплении, где находился большой военный госпиталь. Обозрев госпиталь во всей подробности, он нашел его "в хорошем состоянии" и, обратясь к смотрителю, выразил "ему благодарность", а с тем вместе, протянул ему руку; тот, испугавшись до крайности и пряча свою руку, пал на колени, прося "помиловать его, как бедного человека, обременённого большим семейством".
Князь едва заметно улыбнулся, спросив "в чем же он просит помилования, когда все у него в порядке?".
- Говорят, ваше сиятельство, что когда вы подадите кому-нибудь руку, то это значит "пропал человек", - отозвался бедняк со слезами на глазах.
- Нет-нет, - сказал князь, - я вами доволен и искренне благодарю, а в доказательство поздравляю с будущей наградой. Тогда только испуганный смотритель пришел "в нормальное состояние".
В начале 1850-х князь Воронцов стал заметно слабеть здоровьем; он уехал на продолжительное время в отпуск; управление краем временно было поручено генералу Реаду (Николай Андреевич).
В начале 1855 года сделалось известным, что "князь М. С. Воронцов покидает край навсегда", а наместником кавказским назначен генерал от инфантерии Николай Николаевич Муравьев 1-й (Карский).