Часть 9. Глава 142
Утро встретило Дорофеева всё той же серой, равнодушной пеленой – тусклым, плотным саваном, натянутым над городом и морем, стирающим границу между водой и небом. Воздух был тяжёлым, вязким, будто напитанным не только влагой, но и всеобщей усталостью этого места. Низкие, свинцовые облака почти касались черепичных крыш, и от их непрекращающейся сырости по стеклу окна медленно, словно нехотя, ползли бесцветные, крупные капли.
Алексей Иванович почти не спал – он проваливался в короткие, беспокойные отрезки тревожной дремоты, из которых выныривал с острой, пульсирующей болью в висках и странным, дезориентирующим ощущением, что время утратило свою привычную линейность, превратившись в замкнутый круг. Мысли, как острые обломки непонятной мозаики, хаотично вращались в голове: разрозненные детали, туманные догадки, обрывки фраз, принадлежащих разным людям.
Полковник снова и снова выстраивал версии – точные, логичные, почти математически стройные, – а потом с холодной яростью рушил их сам, понимая, что всё это лишь интеллектуальные упражнения, догадки, не имеющие под собой ни единой прочной опоры.
На экране ноутбука по-прежнему тускло горела карта с последними зафиксированными координатами «Шеклтона». Мягкий, безжизненный голубоватый свет освещал стол, и осунувшееся лицо Дорофеева, напоминавшее облик капитана, устремляющего свой корабль не к спасительному маяку, а в самую сердцевину неизвестности. В комнате стояла тишина, лишь монотонно и едва слышно гудел маленький холодильник с мини-баром, да где-то за окном методично, с упрямством метронома, били по подоконнику капли воды.
Это был тот самый час между глубокой ночью и робким утром, когда кажется, будто весь мир затаил дыхание в ожидании чего-то неотвратимого. Алексей Иванович, утомлённый бессонницей, поднялся, чувствуя, как затекло тело, и заварил крепкий, почти черный кофе, который пах жжёным металлом и горечью. Сделать это ему позволила такая простая вещь, как стаканный кипятильник, купленный еще в конце 1980-х и с тех пор служивший верой и правдой.
Глядя на медленно рассветающее, акварельное небо, Дорофеев решил, что начинать нужно с самого простого и очевидного: понять, что именно произошло с катером. Полиция предложила свою удобную версию – судно просто пропало с радаров. Почему? Здешний следователь полагал, что это доктор Береговой устроил маленькую диверсию. То ли сломал навигационную систему, или сделал так, чтобы на плавсредстве заклинило рулевое управление. Мотив? Да пожалуйста: Мария изменила ему с Одваром. Береговой узнал, приехал, а дальше…
В эту чушь Алексей Иванович не верил совершенно. Из рассказа доктора Печерской о семье Марии и Данилы он знал, что у этих двоих были определенные сложности, связанные сначала с изменой Берегового, затем с гибелью в утробе младенца. Последнее время они, судя по всему, тоже пребывали в кризисе, вызванном беременностью жены, из-за чего она немного охладела к мужу. По крайней мере, так заметила Эллина Родионовна. А на самом деле? Но это в любом случае не повод мчаться в чужую страну и устраивать тут тройное, – четверное, если плод считать, убийство!
Дорофеев решил, что лучше самому убедиться, собственными глазами увидеть то место, где пропал катер, чем гадать. Он набрал в поисковике запрос. Нашёл в интернете номер местного дайвинг-клуба – небольшая, неприметная контора, судя по сайту, с минималистичным дизайном и несколькими фотографиями бледных, суровых северных пейзажей.
Едва часы показали девять утра, полковник позвонил туда, объяснил свою просьбу, представившись частным лицом, которое расследует сложный страховой случай. Он говорил спокойно, уверенно, без излишней настойчивости – тоном человека, который знает истинную цену информации и времени. Норвежцы, как он уже успел понять, были прагматичны, сдержанны, и такие слова, как «страховка» и «компенсация», а главное «ваши услуги будут щедро оплачены» действовали на них куда убедительнее любых эмоциональных призывов.
На другом конце провода ответил низкий, спокойный голос – густой и обволакивающий, как туман над фьордом.
– Глубина в том районе около пятидесяти метров, – произнёс он после короткой, оценивающей паузы. – Это не прогулка по пляжу. Нужно серьёзное оборудование, отточенные навыки и абсолютное хладнокровие.
– У меня всё есть, – сказал Дорофеев почти машинально, без малейшей тени сомнения в голосе. – Мне нужен катер и опытный дайвер, который знает эти воды, как свои пять пальцев.
– Понимаю, – ответил голос после еще одной короткой паузы. – Йонас. Владелец клуба. Но я должен предупредить – дёшево это не будет.
– Не волнуйтесь, деньги есть, – отрезал Алексей Иванович и отключился.
Они договорились на рандеву через два часа. Он заехал в специализированный магазин снаряжения, где густо пахло резиной, пластиком и металлом. На стенах, словно оружие из другого, подводного мира, висели блестящие маски, тяжелые ножи в чехлах, катушки с прочными тросами. Полковник купил всё, что могло пригодиться для глубоководного погружения – дополнительные баллоны, мощные лампы, запасные ремни, термоперчатки. Продавец, мужчина с обветренным лицом, посмотрел на него с лёгким, профессиональным интересом – не каждый приезжий отваживается бросить вызов таким глубинам.
Дорофеев не был профессиональным дайвером, но его тело помнило другое дыхание – армейское, холодное, предельно собранное. Долгая служба в правоохранительных органах, и особенно подготовка в спецподразделении научили его действовать без суеты и без страха, доверяя не слепой удаче, а холодному, точному расчету. В его официальной и публичной биографии, разумеется, о втором факте этом не было ни единого слова, – информация имелась только в личном деле.
Йонас оказался именно таким, каким и должен быть человек, проживший всю свою жизнь на море: высокий, плечистый, бородатый. Волосы выгорели на солнце добела, а глаза оказались серые, спокойные, невероятно внимательные. Он окинул Дорофеева быстрым, оценивающим взглядом, отмечая осанку, руки, движение плеч.
– Вы выглядите уверенно, – кивнул он одобрительно. – Это хорошо. Море не любит дилетантов. Оно безжалостно к тем, кто его недооценивает. Вы же не профессиональный дайвер, верно?
– Да, но опыт погружения имею. Правда, не в Северное море. В Балтийское. И не на такую большую глубину, – честно признался полковник, понимая, что юлить перед этим человеком не стоит, – тот видит новичка с первого взгляда.
– Хорошо. Что вы взяли с собой?
Дорофеев показал.
– Хм. Неплохо. Берём. Пригодится. Перегружаем, – и первым прихватил баллоны со сжатым воздухом.
Спустя десять минут катер, крепкий, мощный, с низким, утробным рокотом мотора уверенно рассекал тяжёлую, свинцовую воду фьорда. Ветер бил в лицо, оставляя на нём мелкие капли. Небо нависало низко, тяжело, словно готовое в любой момент рухнуть в холодные воды. По берегам, медленно проплывая мимо, тянулись отвесные скалистые утёсы, поросшие тёмно-зелёным мхом и редкими, упорными деревцами, цепляющимися кривыми корнями за голый камень. Красота этих мест была суровой, первобытной, лишённой всякой мягкости и тепла. От неё веяло вековым холодом и безразличным величием, как от древнего, равнодушного божества.
Когда они достигли нужной точки, Йонас заглушил мотор. Тишина легла мгновенно, плотно, и только вода, плещущаяся о борт, и далёкие, тоскливые крики чаек нарушали этот оглушительный покой.
– Здесь, – сказал он негромко, указывая на экран эхолота. – На дне что-то есть. Крупный, объект неприродного происхождения. Напоминает очертания катера. Всё верно? Его ищем?
– Да. У меня знакомая пропала.
– В полицию обращались?
– Они сказали, что к ним официально никто не обращался по поводу пропажи. Потому они не считают целесообразным кого-то в море искать.
– Почему? – удивился Йонас.
– Моя подруга, как и я, из России.
– Теперь понятно, – покивал дайвер, и в его глазах полковник увидел сочувствие простого человека к тому же, кто страдает из-за того, что политики бодаются, пытаясь выяснить, у кого шкура крепче и тестикулы крупнее.
Дорофеев начал готовиться к погружению. С помощью Йонаса надел сухой, плотно облегающий гидрокостюм, тщательно проверил баллоны, ремни, все крепления. Движения его были неторопливыми, почти ритуальными – без единого лишнего звука. Норвежец помогал молча, с сосредоточенностью человека, участвующего в каком-то древнем, священном обряде. Море требовало уважения – это чувствовалось даже в таких мелочах.
– Будьте осторожны, – сказал он наконец, когда Дорофеев уже стоял на краю палубы, готовый к прыжку. – Там, внизу, действуют другие законы. Люди в подводном мире, если слишком торопятся и суетятся, долго не живут. У вас ровно двадцать минут. Если до этого времени не подниметесь, вызову спасателей и буду искать.
– Договорились.
Холод ударил сразу, будто лезвие ножа. Даже сквозь плотную ткань костюма вода обжигала, пробирая до самых костей. Алексей Иванович, оказавшись под поверхностью, замер на секунду, давая телу привыкнуть к новому дыханию, к вязкому сопротивлению воды. Затем решительно стал опускаться. Первые метры прошли легко, почти стремительно. Свет с поверхности ещё различался, но быстро таял, превращаясь в мутную синеватую дымку. На глубине тридцати метров стало по-настоящему темно, будто он пересёк невидимую границу между мирами живых и мертвых.
Он включил фонарь – мощный, хирургически-белый луч прорезал толщу воды, выхватывая из мрака взвесь планктона, медленно и гипнотически кружащегося в потоке, словно снежная метель в абсолютно беззвучном пространстве. Всё вокруг стало похоже на сюрреалистический сон – вязкий, густой, где каждый вздох стоил ощутимых усилий.
Дорофеев опускался всё ниже и ниже, чувствуя, как давление медленно, неумолимо сжимает грудь, а в ушах гул усиливается до высокого, тонкого звона. Казалось, сама вода становится плотнее, тяжелее, словно сама природа пыталась вытолкнуть его назад, наверх. Но он продолжал движение вниз, упрямо, с какой-то ледяной, отстраненной сосредоточенностью.
И вот, на отметке в двадцать шесть метров луч фонаря выхватил из абсолютной темноты первые очертания. Сначала – неясная тень, затем – чёткий контур корпуса.
«Шеклтон».
Катер лежал на ровном, илистом дне, чуть накренившись на правый борт. На его единственной мачте висели клочья проводов, и вся конструкция казалась скелетом огромной мертвой рыбы, застывшей в безвременной вечности. Он выглядел почти целым, если не считать зияющей, уродливой пробоины в носовой части.
Дорофеев подплыл ближе, стараясь не поднимать ил. Луч фонаря медленно скользнул по обросшему ракушками корпусу, по ржавым заклёпкам, по растрескавшейся, облупившейся краске. Он заглянул в разбитые окна рубки – внутри было пусто, ни тел, ни малейших следов борьбы. Тишина стояла такая абсолютная, что казалось – само время здесь остановилось навсегда. Всё выглядело так, будто пассажиры просто испарились, растворилась в холодной, тёмной воде, оставив после себя лишь мёртвое, бесполезное железо и безмолвие вечной глубины.
Полковник медленно обогнул затонувший катер, держа мощный луч подводного фонаря чуть в стороне, чтобы не ослепнуть от собственного, отраженного от взвеси частиц света. Вода здесь, на глубине, казалась густой, почти сиропообразной, вязкой, словно состояла не из привычной смеси соли и холода, а из самого времени – неподвижного, тягучего, застывшего в вечности.
Вдруг взгляд сыщика зацепился за нечто странное, выбивающееся из общей картины разрушения. На корме, чуть ниже линии, где ещё смутно угадывалась бывшая ватерлиния, он заметил ряд крошечных, идеально ровных, почти калиброванных отверстий. Они были выстроены в строгом, геометрическом порядке – слишком правильном и математически выверенном для хаотичных следов коррозии или случайных повреждений, полученных при столкновении со скалами.
Алексей Иванович приблизился, сократив дистанцию до минимума, и посветил прямо на них. Металл вокруг отверстий был девственно чист, без малейших следов ржавчины или морских обрастаний, будто невидимый огонь прошёл по нему совсем недавно, выжигая все лишнее. Отверстия складывались в отчетливую форму квадрата. Это были не следы безжалостной стихии, а безошибочный почерк человека. Точнее – профессионального взрывника.
Дорофеев невольно задержал дыхание, и пузырьки воздуха замерли в воде перед его маской.
Теперь всё начало стремительно складываться в единую, пугающую картину. Катер не пошёл ко дну сам по себе, не стал жертвой шторма или отказа техники. Его отправили сюда тихо, аккуратно, без лишней паники и каких-либо следов борьбы на борту. Всё выглядело слишком чисто и профессионально, чтобы быть случайностью. Взрыв был направленным, хирургически дозированным, ровно таким, чтобы пробить корпус в нескольких ключевых точках и дать воде сделать остальное. Это был не спектакль для страховой компании – хладнокровная ликвидация.
Но зачем? Кто и ради чего так тщательно, с таким знанием дела, избавился от судна?
И самое главное, самый мучительный вопрос – где сейчас Одвар Нурдли и Мария Званцева?
Холод, до этого момента лишь настойчиво проникавший через толщу неопренового костюма, больше не имел никакого значения. Настоящий, леденящий холод пришёл изнутри, от мысли, от страшной догадки, которая…