Часть 9. Глава 141
Тальпа не сдвинулся с места, шприц в его руке оставался неподвижным, словно продолжение его бледных, тонких пальцев. Он ждал. Не торопил, не угрожал больше – просто смотрел, и этот взгляд был страшнее любых пыток. Так патологоанатом изучающе смотрит на уже неживой объект. Клизма поняла, что игра окончена. Она проиграла не в тот момент, когда её схватили в аэропорту, и даже не тогда, когда предал адвокат Факторович. Она проиграла в тот самый миг, когда решила, что сможет обмануть систему и выйти сухой из воды. Система, будь то государственная или криминальная, не прощала такого.
– В ячейке, – выдохнула Клизма, чувствуя, как с каждым словом покидают остатки воли. – Автоматическая камера хранения на Витебском вокзале. Ячейка триста двенадцать.
– Ключ? Код? – голос Тальпы оставался таким же ровным. Он не выказывал ни удивления, ни удовлетворения. Просто фиксировал информацию.
– Нет ключа. Ячейка с биометрическим замком. Отпечаток большого пальца правой руки. Моего, разумеется.
Тальпа едва заметно кивнул. Это объясняло, почему она понадобилась им живой и относительно невредимой.
– А что внутри? – продолжил он допрос.
– Жесткий диск. Зашифрованный. Там всё. Сканы документов по «Северной жемчужине», сметы с двойным дном, расписки, аудиозаписи разговоров… Всё, что я собирала на своих… бывших партнеров. На всех. Ну, практически, потому что некоторые слишком хорошо умеют всё обставлять так, чтобы потом их зацепить было не за что, – ответила она, вспомнив депутата Черняховского. Вот уж кто всегда выходил сухим из воды!
– Пароль?
Клизма на мгновение замялась. Это был её последний рубеж. Отдать пароль значило окончательно превратиться из игрока в фигуру, которую двигают по доске. А ими, как известно, при определенных обстоятельствах можно запросто пожертвовать. Притом не только пешкой, коей Мария Викторовна Краскова себя, разумеется, не ощущала, но увы… с поля летели и более значимые фигуры.
– Ваш сын сегодня обедал в столовой университета, – всё так же монотонно произнес Тальпа, глядя куда-то в стену. – Заказал борщ, гречку с котлетой и компот. После обеда он пошел в библиотеку. Сейчас он сидит на втором этаже, у окна, и читает, вы себе не представляете, – «Канон врачебной науки» Авиценны, издание XIX столетия. Наш человек сидит за соседним столиком. Он очень… убедительный молодой человек.
Сердце Марии Викторовны тревожно задёргалось. Она закрыла глаза, представляя себе Климента, своего мальчика, такого далекого от этого грязного, страшного мира, в котором она увязла. Представила, как к нему подсаживается один из этих… И всё. Он может сделать с ним что угодно. Такой же вот шприц, только внутри – сильный препарат, вызывающий сердечный приступ.
– «Casta_diva_1974», – прошептала она. – Без пробелов. Семьдесят четыре – год моего рождения.
Тальпа кивнул, убрал шприц в карман пиджака и достал телефон. Он набрал короткое сообщение, отправил и сказал равнодушным голосом:
– Очень приятно с вами взаимодействовать, Мария Викторовна. Буран оценит ваше благоразумие.
Дверь открылась, и в подвал снова вошли двое мужчин. Они так же деловито, но уже без прежней жесткости, помогли Клизме подняться с топчана. Ноги все еще были ватными, но сознание прояснилось, стало острым и звенящим от ужаса и унижения. Её повели наверх по бетонным ступеням, из холодного подвала в привычный мир.
Они оказались в роскошном загородном особняке. Дорогая мебель, картины на стенах, приглушенный свет. Из гостиной доносились звуки рояля – кто-то играл нежную, меланхоличную мелодию. У камина, в глубоком кожаном кресле, сидел Буран. Он курил сигару, и кольца ароматного дыма медленно таяли в теплом воздухе.
– Присаживайтесь, Мария Викторовна, – он указал на кресло напротив. – Тальпа доложил, что вы согласились на конструктивный диалог. Я рад. Не люблю лишних сложностей.
Ей принесли чай в тонкой фарфоровой чашке. Руки у Клизмы дрожали так, что она едва не расплескала кипяток, пришлось использовать всю силу воли, чтобы не показать криминальному авторитету, насколько ей страшно.
– Теперь ждем, – спокойно сказал Буран, откинувшись на спинку кресла. – Мои люди уже в пути. Если все так, как вы сказали, наш разговор продолжится в более приятной обстановке. Если же вы решили схитрить… – он не договорил, но многозначительно посмотрел на огонь в камине.
– Позвольте, но как же вы откроете ячейку без меня, там же требуется отпечаток пальца? – изумилась Мария Викторовна.
Буран кисло усмехнулся.
– Технологии, госпожа Краскова, давно уже научились обходить эту досадную мелочь.
Ожидание было пыткой. Часы на каминной полке, казалось, отсчитывали не минуты, а оставшиеся мгновения ее жизни. Клизма сидела не шевелясь, боясь даже дышать. Чай она, испытывая сильную жажду, выпила, и горничная принесла ей еще.
– Может быть, желаете перекусить? – поинтересовался хозяин особняка.
– Спасибо, но мне теперь кусок в горло не полезет, – ответила Мария Викторовна.
– Тогда еще чая не желаете?
– Не откажусь.
Пока Клизма утоляла жажду, которая на нервной почве всё никак не хотела проходить, Буран молчал, погруженный в свои мысли. Тальпа стоял у окна, неподвижный, как изваяние. Спустя два часа, которые показались вечностью, телефон информатора тихо звякнул. Он прочел сообщение и коротко доложил:
– Диск у нас. Начинаем расшифровку.
После этого Краскову перевели в другую комнату, превращенную в подобие аналитического центра. Несколько молодых людей в строгих костюмах сидели за мощными компьютерами. На один из экранов выводился процесс взлома шифра. Клизма назвала пароль, и через несколько секунд на экране начали появляться папки с названиями, от которых у любого следователя по особо важным делам загорелись бы глаза: «Тендеры_Минздрав», «Поставки_Оборудование», «Земля_СПБ», «Офшоры_Кипр».
Тальпа с командой погрузились в работу. Они действовали слаженно и быстро, как хорошо отлаженный механизм. Они вскрывали файлы, прослушивали записи, выстраивали схемы связей на огромной интерактивной доске. Клизма, которую заставили остаться и давать пояснения, наблюдала за этим с отстраненным ужасом. Вот ее жизнь, карьера, преступления – все это теперь было разложено по полочкам, оцифровано и проанализировано этими безликими людьми. Она видела, как на схеме появлялись фотографии высокопоставленных чиновников, депутатов, генералов, бизнесменов – всех тех, с кем она вела дела, кого подкупала, кому давала взятки, на кого собирала компромат. Многие влиятельные люди из городской элиты оказалась на одной доске с ней, связанные нитями коррупции и взаимных обязательств.
Буран вошел в комнату, когда анализ был в самом разгаре. Он долго, не говоря ни слова, смотрел на экран, на котором Тальпа вывел общую схему проекта «Северная жемчужина». Это была не просто коррупционная схема, а почти небольшое теневое государство, протянувшее свои щупальца во все сферы.
– Грандиозно, – наконец произнес он с ноткой восхищения в голосе. – Какую систему выстроили, Мария Викторовна. Жаль, что не на то потратили свой талант. – Он повернулся к Тальпе. – Готовь предложения. Для каждого фигуранта. Индивидуальные.
На следующий день Клизму, – ночь ей пришлось провести в том же подвале, только теперь на кровати оказалось постельное бельё, ей разрешили принять душ и переодеться, вечером горничная принесла в «камеру» ужин, – привезли в город в один из самых дорогих ресторанов Санкт-Петербурга. Для них был зарезервирован отдельный кабинет с видом на Исаакиевский собор.
Буран был одет в безупречный костюм и выглядел как преуспевающий бизнесмен, пришедший на деловой обед. Клизме тоже помогли привести себя в порядок. Ей выдали элегантное платье, сделали укладку и макияж. Она должна была играть роль советника, эксперта по проекту.
Первым на встречу приехал заместитель министра здравоохранения, полный, лоснящийся мужчина, который еще неделю назад покровительственно хлопал ее по плечу. Увидев Клизму рядом с Бураном, он страшно побледнел.
– Мария Викторовна? Какими судьбами? А вы разве не…
– Присаживайтесь, Пётр Валерьевич, – мягко предложил Буран. – У нас к вам деловое предложение.
Тальпа, сидевший за ноутбуком, вывел на экран всего один документ – платежное поручение о переводе пяти миллионов долларов на счет в швейцарском банке, оформленный на жену замминистра.
– Проект «Северная жемчужина» будет продолжен, – сказал Буран. – Но под новым руководством. Ваша доля, к сожалению, уменьшится. Но зато вы будете на свободе, целый и невредимый, станете и дальше участвовать в руководстве региональным здравоохранением. Неплохо, правда?
Замминистра поднял руку, подзывая официанта. Попросил принести коньяк. Потом молча опустошил фужер. Он всё понял без лишних слов и противиться предложению не стал. Ему стали понятны две вещи: Клизма не сбежала за границу, как о ней рассказывали. Она оказалась в руках Бурана (о нём чиновник был наслышан, разве лично общаться не доводилось), а раз так, то выложила ему всю подноготную системы. Мелькали мысли, конечно, подключить правоохранительную систему. Но… когда ты настолько замазан, брыкаться бессмысленно.
В течение дня этот ресторанный кабинет посетили еще несколько человек: глава строительного комитета города, влиятельный депутат, отвечающий за распределение бюджетных средств, и даже генерал из силовых структур, «крышевавший» проект со своей стороны. Сценарий повторялся. Каждому показывали его личный «файл», после чего Буран озвучивал свои условия. Он не требовал все. Он действовал умнее: входил в долю, ставил на ключевые посты своих людей, перенаправлял финансовые потоки под свой контроль. Не разрушал систему, а становился ее незримым управляющим.
К вечеру весь многомиллиардный проект, один из ключевых в рамках национального проекта «Здравоохранение», перешел под теневой контроль криминального авторитета.
Последним пришел адвокат Факторович. Он не удивился, увидев рядом с Бураном госпожу Краскову. Но присесть за стол ему не предложили. Один из помощников авторитета молча достал из сумки пухлый конверт и протянул юристу. Тот взял с выражением нижайшего трепета, быстро сунул в кожаный саквояж:
– Фёдор Максимович, если вам что-то потребуется, вы только скажите, я в любое время дня и ночи…
Буран мотнул головой. Мол, выпроводите его отсюда.
Клизма сидела, глядя в свою тарелку. Она была одновременно и жертвой, и соучастницей этого грандиозного передела. Понимала, что помогла этому хищнику захватить ту самую поляну, на которой кормилась сама. Когда всё было кончено, и посетителей больше не осталось, Буран повернулся к ней.
– Что ж, Мария Викторовна. Вы свою часть сделки выполнили. Я свою тоже выполню, – он протянул ей папку. – Здесь ваш паспорт на имя Идит Сильман, билеты на самолет до Стамбула на завтрашний вечер и номер счета в банке с суммой, достаточной для скромной безбедной жизни. Вы свободны.
Клизма недоверчиво взяла папку. Свободна? Неужели всё так просто?
– А как же мой сын? – прошептала она.
– С вашим сыном всё будет в порядке. Он в безопасности. И останется в ней, пока вы будете помнить одно простое правило: вы ничего не видели и ничего не знаете. Вы – Идит Сильман, репатриантка, которая решила вернуться на историческую родину. История Марии Красковой на этом закончена. Если же вы попытаетесь заговорить… – он сделал паузу, – …то вспомните о своём наследнике.
Он встал из-за стола.
– Прощайте, Мария Викторовна. Надеюсь, мы больше никогда не увидимся.
Она осталась одна в роскошном кабинете. За окном садилось солнце, окрашивая небо над Петербургом в багровые тона. Она была свободна. Получила то, чего так хотела: новую жизнь, безопасность для сына, деньги. Но чувства радости не было. Внутри только ледяная, всепоглощающая пустота. Клизма вырвалась из одной клетки, государственной, только для того, чтобы попасть в другую, невидимую, но гораздо более страшную. Ее поводок стал длиннее, а ошейник – дороже, но она навсегда осталась в собственности человека по имени Буран. И цена ее свободы – вечное молчание и страх.
На следующий день, снова стоя в очереди на регистрацию в аэропорту Шереметьево, Краскова не чувствовала прежнего напряжения. Она была абсолютно спокойна, как человек, у которого больше нет будущего, а есть только одно бесконечное, серое настоящее. Она сжимала в руках израильский паспорт, но он больше не казался ей щитом. Это было клеймо рабыни, купившей жизнь ценой души собственного сына.
Самолет взмыл в небо, унося ее прочь из России. Но она знала, что никогда по-настоящему не улетит отсюда. Длинная тень криминального Петербурга будет следовать за ней, куда бы она ни отправилась.