Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 71
…купить билет и отправиться следом. Встретиться, сказать всё прямо, без телефонов и недомолвок. Но это же чистое безумие! Не стану же я гоняться за мужчиной по всей стране, как последняя наивная глупышка, пытаясь выцепить его взгляд и поставить окончательную точку в наших отношениях. Или, не дай Бог, многоточие, после которого станет еще мучительнее.
Где теперь моя гордость, которой я когда-то так дорожила? Хотелось завыть от отчаяния. От бессилия. От того, что жизнь, едва начав налаживаться, снова пошла по какой-то кривой, непонятной траектории. И ведь что самое противное? Я во всём виновата! Кто уговорил Леднёва оставить Орловского в холдинге?
Я заставила себя вернуться к работе. Открыла блокнот, достала карандаш и стала набрасывать эскиз для нового товара. Хотела сделать что-то светлое, радостное – символ нового начала. Но рука вывела совсем другое: одинокую грустную девушку у большого окна. Рядом на полу – замерший, остановившийся робот-пылесос, а на подоконнике – кот, который настороженно глядит вниз на замершее чудо техники. И, кажется, в смутном отражении оконного стекла была я.
«Вот это моё будущее, – подумала с кривой усмешкой, глядя на нарисованного кота и замершего рядом с ним робота-пылесоса. – Классический набор старой девы: заведу себе бездушного железного дружка и хвостатого свидетеля моего одиночества. Один будет методично жужжать, наводя стерильный порядок, а второй – в ужасе прятаться от него, забираясь повыше».
Эта картина, набросанная наспех на клочке бумаги, вдруг показалась до жути реалистичной. Чем дольше я смотрела на этот эскиз, тем отчётливее понимала: да, это и есть мой персональный символ. Гулкая тишина пустой квартиры, тоскливое одиночество и маленький, тщательно оберегаемый кусочек домашней жизни, из которого давно и безвозвратно выветрилось всё человеческое тепло.
С такими безрадостными мыслями я и ушла с работы. Вечер встретил меня холодной, промозглой влажностью. В воздухе плотно висел запах мокрого асфальта после недавней мороси, смешанный с едким, но уже ставшим давно привычным «ароматом» выхлопных газов. Город жил своей обычной жизнью, шумел потоками машин, а я двигалась по знакомому до автоматизма маршруту, совершенно не замечая ничего вокруг. Подземная парковка встретила меня гулкой, давящей тишиной, которая показалась особенно оглушительной после городского гула.
Я, как обычно, загнала машину на своё закрепленное место в дальнем углу подземного гаража, выключила зажигание и потянулась к дверце – и в этот самый момент резко, без единого щелчка, во всем огромном помещении снаружи погас свет.
– Этого только не хватало! – вырвалось у меня вслух. Голос прозвучал неожиданно громко и чужеродно в наступившей темноте, будто кто-то незнакомый подсунул мне невидимый микрофон, подключённый в большой аудиоколонке.
Я нащупала в сумке телефон, включила фонарик. Луч света дрожал в моей руке, выхватывая из непроглядной темноты то шершавый кусок бетонной стены, то несущую колонну, то расплывшийся в тени зловещий контур чужой машины. Тишина стояла почти гробовая – прекратился даже привычный гул вентиляции. Сюда не доносился шум города снаружи – его привычно отрезали толстые слои железобетонных конструкций. Я осталась совершенно одна в мире, где существовали только сама и этот слабый, нервный кружок света перед носом.
«Вот зараза, – с досадой подумала, осторожно направляясь к лестнице. – Лифт теперь точно не работает. Осталось только ноги себе переломать, и будет полный комплект». Кнопка вызова, как и ожидалось, не горела. Видимо, на электроподстанции произошла крупная авария, но оставался без ответа вопрос: почему тогда не заработал резервный источник питания? «Если он вообще тут есть, конечно», – пришла следующая мысль.
– Прекрасно. На двадцатый этаж пешком. Отличная кардиотренировка, – пробормотала себе под нос, с трудом удерживая скользкий телефон, чтобы не выронить его в темноте.
Я подошла к тяжёлой металлической двери, ведущей на лестничную клетку, и с усилием дернула за ручку. Она поддалась с хриплым скрежетом, словно кто-то невидимый по ту сторону не хотел меня впускать. Сделала шаг вперёд, подсвечивая себе под ноги – серые бетонные ступени, полосы въевшейся пыли, какой-то мелкий мусор (пусть дом и считается едва ли не элитным, но не все люди соблюдают чистоту, оставаясь в душе обитателями унылых хрущевок). Хромота тут же дала о себе знать: ступень за ступенью я поднималась медленно и осторожно, стараясь не оступиться в полумраке.
Всё произошло мгновенно. Из густой тьмы, буквально из воздуха, на меня метнулась чья-то чёрная тень. Я даже не успела осознать, человек это или зверь. Резкий, хлесткий удар по руке – телефон вылетел из пальцев, фонарик мелькнул где-то сбоку и погас, погрузив всё в абсолютную тьму.
В следующее мгновение на голову мне что-то набросили – грубое, тяжёлое полотно, пахнущее пылью и чужим потом. Мешок.
– Что надо?! – закричала я, но крик утонул в плотной ткани, став глухим и беспомощным.
Кто-то с невероятной силой развернул меня, заломив руки за спину – настолько резко и грубо, что в плечах что-то хрустнуло. На запястьях холодно щёлкнули кольца. Наручники. Настоящие, стальные. Я инстинктивно пыталась вырваться, дёрнулась всем телом, но от этого стало только больнее. И вдруг – сухой треск. Как будто рядом взорвалось короткое замыкание. Острая, пронзающая боль ударила в бок, и моё тело выгнулось дугой в немом крике. Мир сжался в одну ослепительно белую вспышку – и окончательно потух.
***
Сознание возвращалось медленно, неохотно. Сначала я услышала низкий, монотонный гул, похожий на звук автомобильных шин по трассе. Потом пришло осознание: меня трясёт, подбрасывает на каждой неровности дороги. В нос ударил резкий запах бензина, дешёвого автомобильного освежителя воздуха и всё той же пыли.
Я попыталась вдохнуть глубже – и не смогла. Лежала в невероятно тесном пространстве, почти не имея возможности пошевелиться. Багажник. Меня засунули в багажник, как вещь какую-то! Сердце застучало в груди, как пойманная птица. Я попробовала закричать, но губы не разжимались. Скотч. Сухой, жёсткий, с отвратительным запахом клея. Руки по-прежнему были скованы за спиной. Попробовала дёрнуться – бесполезно. На щиколотках туго вилась липкая лента.
«Спеленали, как буйную в психушке, – мелькнула в голове дикая, почти смешная в своей абсурдности мысль. – Или как заложницу». Истерический смех застрял где-то в горле. Мне стало по-настоящему, до ледяного ужаса, страшно. Холодный металл под боком, непрекращающаяся качка, глухой шум дороги – всё это вдруг стало частью кошмара, из которого, казалось, уже невозможно проснуться.
Не знаю, сколько меня везли. Помню только одно – дорога тянулась бесконечно, как скучный фильм с повторяющимися кадрами: поворот, мост, снова поворот, светофор. Я ничего не видела в темноте. Лишь отмечала мысленно. Монотонное движение за пределами моей темницы убаюкивало и одновременно держало в напряжении, словно натянутая струна.
Сначала я пыталась считать повороты, чтобы хоть как-то зацепиться за реальность, составить в уме карту нашего маршрута, но скоро сбилась. Из-за электрического разряда, которым меня вырубили, голова пульсировала, и каждое вспышкообразное воспоминание о моменте похищения заставляло болезненно морщиться. Хотелось пить так, будто у меня внутри пересохло целое море; язык, распухший и шершавый, прилип к нёбу, а горло сжалось в тугой, болезненный комок.
Потом, уговаривая себя не скатываться в паническую трясучку, я постепенно пришла в состояние холодного, отстраненного расчёта. Паника – это непозволительная роскошь, которую я себе позволить не могла. Пусть эти психи думают, что сломали меня – они в корне неправы. Мне почему-то показалось, что их было минимум двое: один – грубый, с сильными руками, от прикосновений которых на коже оставались саднящие следы, другой – тот, кто режет коммуникации и знает, как выключить свет и заставить погаснуть камеры видеонаблюдения. Логика была проста – я делала выводы по звукам, по весу ударов, по тому, как меня грубо, но слаженно тащили, и как быстро всё произошло.
«Ничего! Я им не сдамся, – твердила я себе вслух, как мантру, едва шевеля пересохшими губами. – Ни денег от меня не увидят, ни истерики». А если захотят… воспользоваться мной? Пусть попробуют. Я рассмеюсь им в лицо. Не на ту напали. Да, мне страшно до дрожи, до ледяных мурашек, бегущих по спине, до озноба, сотрясающего всё тело, но я – Алина Романовская, и мне рано становиться жертвой.
Тут в голове всплыла давняя история – случай из тех, что закаляют, как ледяная вода. Когда я, еще совсем юная, работала официанткой в захудалой кафешке и зарабатывала свои первые жалкие копейки, однажды меня подкараулил какой-то тип у выхода после долгой смены. Резкий захват, старая тёмная щель между домами – классика жанра. Он своей огромной лапой залепил мне рот, другой рукой потащил за угол и начал сдирать с меня джинсы. Всё происходило криво и неумело, как у начинающего, неуверенного в себе насильника: руки его были неловкие, взгляд – пустой, а уверенность – показная, на половину.
Мне было до слез жалко новую вещь, и вот от бессилия и всепоглощающей злости я укусила его за палец, с отвращением плюнула и зарычала: «Не умеешь раздевать – не берись, балбес! Дай я сама!»
Он опешил, уставился на меня, как человек, которого внезапно лишили прописанного в его больной голове сценария. Я сняла джинсы с такой степенью презрения, что он, кажется, даже не понял, что с ним происходит. Когда этот мужик ринулся вперёд, не думала, действовала: ударила своим маленьким стальным помощником. Небольшим, но острым перочинным ножиком; тем самым, который позже Леонид обнаруживал у меня и на который, кстати, пытался ссылаться, добиваясь от меня «взаимности».
Всё решилось за секунды. Короткий взмах, удар в руку, и вот уже пьяный воет, а я улепётываю: в одной руке ножик, в другой – джинсы и кроссовки, которые успела прихватить, на плече болтается сумка.