Дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стены в прихожей упала маленькая фарфоровая тарелочка-сувенир и разбилась вдребезги. Маргарита даже не обернулась. Она стояла, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери, и старалась дышать глубже, чтобы унять дрожь в руках.
— Мама, успокойся, — тихо сказал за ее спиной муж. Сергей уже поднимал осколки.
— Успокоиться? После того, что она сказала? — Маргарита резко обернулась. Глаза ее были полны слез, но не от обиды, а от бессильной ярости. — Ты слышал? «Выгоните на улицу». Мою мать! Ее собственная внучка!
— Рита, Алена молодая, горячая. Она не подумала.
— Она всегда думает! Думает только о себе и о своей будущей трехкомнатной квартире! — Маргарита махнула рукой в сторону двери, за которой только что скрылась их двадцатипятилетняя дочь. — Чтобы бабушку в дом престарелых? Это после всего? Папа всего полгода как умер, а она уже мамину комнату на учет взяла!
Она прошла на кухню и с размаху поставила чайник. Руки все еще дрожали. Спор начался с ерунды — с обсуждения ремонта в ванной, а перерос в нечто чудовищное, вскрывшее все скрытые за годы напряжения.
***
— Я просто говорю, что можно было бы поменять плитку на более светлую, — говорила Алена, разглядывая свой маникюр. — А то тут как в склепе. И ванну заодно. У Ивановых, знаешь, поставили угловую, с гидромассажем. Очень стильно.
— У Ивановых папа банк грабит, а не работает, — усмехнулся Сергей, не отрываясь от планшета.
— Пап, ну что за выражения! Я о том, что пора бы уже и нашу берлогу в порядок привести. У меня скоро подруги в гости придут, а у нас что? Линялые обои и мебель с допотопных времен.
— Мебель из бука, — поправила Маргарита. — Еще твои прадед делал. Она на три жизни рассчитана.
— Ну и выглядит она соответственно, — фыркнула Алена. — Кстати, о бабушкиной комнате. Там же вообще катастрофа. Эти ковры, салфеточки, иконы… Пахнет ладаном и старостью. Нельзя ли это как-то… модернизировать?
Маргарита замерла с чашкой в руках. «Модернизировать» комнату ее матери, которая переехала к ним после смерти отца, потому что одной в большом доме стало невыносимо грустно и страшно.
— А что ты предлагаешь? — спросила она неестественно спокойным тоном.
— Ну, я не знаю… Часть вещей на дачу вывезти. Икону, конечно, можно в зале повесить. А комнату сделать кабинетом или гардеробной. Вместо этой ужасной стенки в прихожей.
— Алена, — начал Сергей, откладывая планшет, но дочь его не слушала.
— Я серьезно! Бабушке же там тяжело одной в доме. Она сама говорила, что по ночам скрипы слышатся. Есть же хорошие пансионаты, частные! С медицинским уходом, с общением. Ей там будет лучше, поверь. А мы наконец-то сможем нормальную квартиру сделать, не ютиться втроем в двух комнатах.
Маргарита медленно поставила чашку на стол. Звон от соприкосновения фарфора со столешницей прозвучал неожиданно громко.
— Ютиться? — переспросила она. — Мы с отцом купили эту трехкомнатную квартиру, когда тебе было три года, именно чтобы не ютиться. Чтобы у тебя была своя большая комната.
— Ну и где она, моя большая комната? — вспылила Алена. — Восемнадцать метров! Это для ребенка, может, и много, а для взрослой девушки? Где мне гардеробную организовать? Где зону для отдыха?
— А где отдохнуть моей матери? — голос Маргариты начал срываться. — На улице? В подъезде?
— Я же не это имею в виду! Я предлагаю цивилизованное решение! Вы посмотрите на нее — она ходит, опираясь на стены, она забывает выключить чайник! Она в своем мире живет! Ей нужен постоянный присмотр! А мы что, можем ей его обеспечить? Мы на работе с утра до вечера!
— Так я и говорю, что ты думаешь только о своей квадратуре, а не о живом человеке!
— А ты думаешь, что твоя квартира важнее, чем счастье моей матери? — выпалила Алена.
Воцарилась мертвая тишина. Сергей замер, уставившись на дочь. Маргарита побледнела.
— Что? — только и смогла выговорить она.
— Ты правильно услышала. Ты так цепляешься за эти стены, за эту обстановку, будто это главное в жизни. А что насчет бабушкиного спокойствия? Ее комфорта? Может, в пансионате, среди сверстников, с программами досуга, ей было бы… веселее? Она же тут целыми днями одна сидит у телевизора и в окно смотрит. Это называется счастье?
Маргарита встала. Она подошла к дочери так близко, что та невольно откинулась на спинку стула.
— Никогда, — прошипела она, — слышишь меня? Никогда я не отдам свою мать в какой-то пансионат, пока жива. Ее место здесь, с семьей. А если тебе наша «берлога» не нравится и ты считаешь, что ютишься, — милости просим на вольные хлеба. Снимай себе дворец с гардеробной. А это мой дом. И ее дом. И нам без тебя тут не тесно.
После этого и прозвучал хлопок двери.
***
Чайник на кухне давно выключился. Маргарита сидела, уставившись в окно, за которым спускались ранние осенние сумерки. Сергей молча налил ей чаю.
— Она не совсем неправа, — осторожно сказал он, садясь напротив.
Маргарита подняла на него взгляд.
— Ты тоже за пансионат?
— Нет, ни в коем случае. Я о маме твоей. Ей и правда тяжело. И одиноко. Она замыкается. Вчера я зашел к ней, а она сидит и просто смотрит в одну точку. Спросил, о чем думает. А она отвечает: «О доме. О своем доме». Ей там, в ее комнате, некомфортно, Рита. Она чувствует себя гостем. А еще она чувствует, что мешает Алене. Она не глухая, она все слышит, как та ворчит.
— Почему она мне ничего не говорит? — прошептала Маргарита.
— А что ты можешь сделать? Выселить дочь? Или поделить квартиру стеной? — Сергей вздохнул. — Конфликт назревал давно. И он не про плитку в ванной.
Маргарита знала, что он прав. Она сама видела, как мама, Вера Степановна, будто старается стать меньше, незаметнее. Прячет свои кружевные салфетки, чтобы «не засирать современный интерьер», как язвительно заметила как-то Алена. Перестала включать телевизор в гостиной по вечерам, когда все дома, чтобы не мешать. Жила тихой, уединенной жизнью в своих восемнадцати метрах, словно в резервации.
Она вспомнила их старый дом с палисадником, где выросла сама. Там мама была другой — громкой, хозяйственной, вечно что-то пекшей, штопающей, поливающей цветы. Ее царство. А здесь, в стандартной многоэтажке, она угасла, как растение, выдернутое с корнем из родной почвы.
***
На следующий день Маргарита взяла отгул. После ссоры с Аленой в квартире висела тяжелая, давящая тишина. Дочь ночевала у подруги и на звонки не отвечала.
Маргарита постучала в комнату к матери. Та сидела в кресле и вязала. Телевизор был выключен.
— Мам, можно я к тебе?
— Заходи, дочка, заходи, — у Веры Степановны был виноватый вид, будто она знала, что стала причиной раздора.
Маргарита села на краешек кровати. Комната и правда была островком прошлого. Кружевные занавески, ковер с оленями на стене, комод, заставленный фотографиями в деревянных рамках. Пахло сушеными травами и воском.
— Мам, как ты себя чувствуешь?
— Ничего, дочка, хорошо. Чего это ты не на работе?
— Решила отдохнуть. Хочу с тобой поговорить. Тебе тут… удобно?
Вера Степановна опустила спицы. Ее морщинистые, исчерченные прожилками руки лежали на коленях неподвижно.
— Что ты, Риток, все прекрасно. Спасибо вам с Сережей, что приютили старуху.
— Мама, не говори так. Это твой дом.
— Дом… — она грустно улыбнулась и оглядела комнату. — Дом там остался, у меня в Сергиевом. Там и пахнет по-другому, и воздух другой. А здесь… Здесь я вам обуза.
— Перестань! — Маргарита встала и обняла ее за плечи. — Ты никогда не была и не будешь обузой. Ты — моя мама.
— Алена-то из-за меня ушла? — тихо спросила Вера Степановна.
Маргарита сглотнула комок в горле.
— Она сама ушла. У нее своя голова на плечах. Взрослая уже. Пусть подумает о своем поведении.
— Она молодая, ей свое гнездо вить надо. А я тут место занимаю. Может, она и права… Насмотрелась я по телевизору, есть теперь такие дома для стариков, хорошие…
— Мама, молчи! — Маргарита прижалась щекой к ее седым волосам. — Никуда ты не поедешь. Я тебя ни за что не отдам. Слышишь?
Но даже обнимая мать, она чувствовала, как та напряжена, как ей неловко от этих объятий, от этого напора дочерней любви. Она словно отгораживалась невидимой стеной.
***
Неделю Алена не появлялась дома. Сергей пару раз с ней встречался, передавал вещи. Говорил, что дочь не сдается, стоит на своем, обвиняет их в старомодности и в том, что они губят бабушку «псевдозаботой».
Маргарита злилась, тосковала и чувствовала себя в ловушке. Она разрывалась между долгом перед матерью и любовью к дочери, и оба эти чувства причиняли боль.
Все прояснилось неожиданно. В субботу у Веры Степановны случился небольшой, но ощутимый приступ головокружения. Она встала с кресла и чуть не упала. Маргарита, находившаяся рядом, успела ее подхватить.
— Ничего, ничего, — бормотала та, — отлежусь, и все пройдет.
Но Маргарита настояла на вызове врача. Участковый терапевт, пожилая женщина, осмотрела Веру Степановну, померяла давление.
— Гипертония, — констатировала она. — И остеохондроз. И, судя по всему, депрессивное состояние. Ей двигаться нужно, свежий воздух, положительные эмоции. А она у вас тут как в склепе. Солнца нет, сидит в четырех стенах. От этого и головокружения, и слабость.
Маргарита проводила врача до двери и вернулась в комнату. Мать уже спала. Она сидела и смотрела на ее бледное, изможденное лицо, и слова дочери, врача и мужа сложились в голове в единую, невыносимо ясную картину. Все были правы. И Алена, говоря о комфорте, и Сергей, говоря об одиночестве, и врач, говоря о депрессии. Она, Маргарита, пытаясь сохранить мать рядом любой ценой, на самом деле убивала ее этой ценой. Она запирала ее в тюрьме собственной жалости и чувства долга.
Решение пришло мгновенно, как озарение. Оно было таким простым и таким очевидным, что она удивилась, как не додумалась до этого раньше.
***
Она позвонила Алене сама.
— Встреться со мной. Без скандалов. Мне нужно тебе кое-что предложить.
Они сидели в тихом кафе недалеко от дома. Алена была настороже, как солдат перед боем.
— Я слушаю.
— Ты была права, — начала Маргарита. Алена подняла удивленные глаза. — Не во всем. И твой тон, и твои слова были ужасны. Но в главном — да. Бабушке здесь плохо. Не физически, а душевно. Она умирает от тоски.
— Вот видишь! — воскликнула Алена, но Маргарита подняла руку.
— Дай договорить. Я не отдам ее в пансионат. Но я нашла другой вариант.
Она достала из сумки распечатанные листы и положила перед дочерью. Там были фотографии. Небольшой, но ухоженный дом в поселке под Сергиевым Посадом, в часе езды от Москвы. Старый, но крепкий, с зеленым палисадником.
— Что это? — непонимающе спросила Алена.
— Это дом твоих бабушки и дедушки. Вернее, он был их. После смерти отца он перешел в мою собственность. Я думала его продать, чтобы вложить деньги в твою будущую квартиру. Но теперь я передумала.
Она сделала паузу, глядя прямо на дочь.
— Я перееду туда с мамой.
В глазах Алены было пустое недоумение.
— Ты… что?
— Мы вернемся в наш дом. Там мама снова сможет копаться в земле, дышать свежим воздухом, видеть соседей, с которыми прожила полвека. Я возьму удаленную работу, благо, моя профессия позволяет. А эта квартира… — Маргарита обвела рукой пространство вокруг, — твоя. Можешь делать любой ремонт. Ставить угловую ванну. Организовывать гардеробную. Вить свое гнездо.
Алена молчала, переворачивая в руках листы с фотографиями. На ее лице была настоящая, неподдельная растерянность.
— Но… ты же любишь эту квартиру. Ты здесь всю жизнь прожила.
— Я люблю свою маму больше, чем стены, — тихо сказала Маргарита. — Ты спросила, думаю ли я, что моя квартира важнее ее счастья. Так вот мой ответ. Нет. Ни одна квартира в мире не стоит слез и угасания родного человека.
Слезы потекли по лицу Алены. Она отвернулась, пытаясь их стереть.
— Мама, я… я не хотела, чтобы ты уезжала. Я просто…
— Я знаю, что ты хотела. Ты хотела лучшего для всех. Просто твои методы были… чудовищными. Но иногда нужен удар по голове, чтобы прозреть.
— А как же папа? Его работа здесь.
— Сергей поддержал мое решение. Он будет приезжать на выходные. А когда выйдет на пенсию, переберется к нам. Город ему уже давно опостылел.
Они помолчали. Напряжение между ними растаяло, сменившись сложной, горьковатой нежностью.
— Прости меня, — прошептала Алена. — Я была эгоисткой.
— И я была эгоисткой, — ответила Маргарита. — Я думала, что делаю хорошо, а оказалось, что просто удобно для моего спокойствия. Поедешь с нами в выходные? Посмотреть на дом?
Алена кивнула, не в силах вымолвить слова.
***
Переезд занял около месяца. Когда Маргарита и Вера Степановна подъезжали к дому, лицо старушки преобразилось. Оно посветлело, глаза загорелись каким-то забытым, внутренним светом.
— Домой, — прошептала она, выходя из машины и опираясь на руку дочери. — Я дома.
Она прошлась по палисаднику, тронула почки на старой сирени, заглянула в колодец. И с каждым шагом она будто распрямлялась, наполняясь жизнью.
Маргарита обустраивала быт. Работа за компьютером, прогулки с матерью, походы в магазин. Она видела, как к маме возвращаются силы, как она начинает шутить, как вспоминает старые истории. По вечерам они пили чай на веранде, и Вера Степановна говорила без умолку.
Однажды, теплым осенним днем, они вдвоем красили забор. Маргарита старательно выводила кистью, а мама сидела на скамеечке и давала указания.
— Легче кисть, дочка, не размазывай. Вот так, вот так. Молодец.
Маргарита выпрямилась, чтобы размять спину, и увидела, как по улице медленно едет знакомое авто. Это были Сергей и Алена. Дочь вышла из машины и некоторое время стояла, глядя на них. На Маргариту в старой рабочей одежде, с кистью в руках, и на бабушку, сияющую от сознания своей нужности.
Алена подошла ближе. Она выглядела по-другому — более взрослой, более серьезной.
— Ну как? — спросила Маргарита, снимая перчатки.
— Ремонт почти закончен. Ванная — мечта. — Алена улыбнулась, но в ее глазах была не гордость, а какая-то неуверенность. Она посмотрела на бабушку. — Как ты, бабуль?
— Живу, внучка, живу! — та радостно ответила. — Воздух-то какой! А вон смотри, помидоры свои еще дозревают!
Алена кивнула и перевела взгляд на мать.
— Мам, я… я привезла тебе кое-что.
Она достала из сумки сверток, бережно завернутый в ткань. Маргарита развернула его. Там лежала та самая маленькая фарфоровая тарелочка-сувенир, разбитая в день их ссоры. Она была склеена по всем правилам реставрации, тончайшие золотые жилки прожилок подчеркивали линии сколов, не скрывая, а преображая повреждение. Японская техника кинцуги. Когда ценность обретается не в идеальности, а в истории, в пережитых трещинах.
— Я нашла мастера, — тихо сказала Алена. — Он долго возился. Говорит, теперь она даже прочнее стала.
Маргарита смотрела на тарелочку, и у нее навернулись слезы. Это был не просто подарок. Это было признание. Признание того, что их семья, пройдя через трещины и сколы, не развалилась, а стала другой — более сложной, более осознанной и от этого еще более ценной.
— Спасибо, дочка, — прошептала она.
— Я поняла одну вещь, — сказала Алена, глядя на дом, на бабушку, на мать. — Гнездо — это не там, где гардеробная. А там, где тебя ждут.
Она обняла мать, и они стояли так молча, а Вера Степановна, сидя на скамейке, тихо улыбалась, глядя на них и на свой дом, на свое, наконец-то обретенное, счастье.
Читайте также: