Глава 13: Чужой праздник и чужие стены
Идея отметить пятнадцатилетие Алисы в доме Григория Матвеевича витала в воздухе, словно предгрозовая туча. Исходила она, разумеется, от Веры. Пятнадцать лет — не шутка, круглая дата. И «почему бы не отметить с размахом, в большом доме?».
Маргарита, получив это сообщение в общем чате, где она давно уже не писала, а лишь изредка читала, ощутила знакомое похолодание внутри. «Большой дом» Григория Матвеевича был для неё символом всего, что она ненавидела в новой жизни матери — авантюры, расчета, добровольного рабства под маской заботы. Стать соучастницей этого празднества значило предать самой себя.
Но была и Алиса. Тихая, замкнутая девочка, которая словно бы стыдилась собственной матери и её вечных драм. Маргарита не могла отказать племяннице. Не могла лишить её праздника, пусть и отравленного подноготной. Это был ещё один крючок, на который её ловила семья — любовь к единственному невинному существу в этой истории.
Она ответила коротко: «Я приду».
Дом Григория Матвеевича и правда был большим, но её первое впечатление было — заброшенность. Кирпичный дом где-то на окраине города, с огромным, но запущенным участком. Внутри пахло лекарствами, старостью и тлением. Дорогая, но безвкусная мебель 90-х стояла в беспорядке, застеленная то тут, то там клеёнками. Везде лежали папки с документами, пузырьки с таблетками. И посреди этого царства разлагаясь сидел в кресле-качалке сам хозяин — Григорий Матвеевич. Тонкий, прозрачный, с голубыми прожилками на висках, он смотрел на происходящее мутными, ничего не выражающими глазами. Он был не столько участником события, сколько неудачно подобранным элементом декора.
Вера встретила Маргариту на пороге с неестественно-радостной улыбкой.
— Рита! Заходи, заходи! Смотри, какой простор! — она говорила громко, словно пытаясь убедить в этом прежде всего себя.
Она суетилась, пытаясь одновременно и накрыть на стол, и ухаживать за «мужем», и создать видимость праздника. Было жалко смотреть на её метания. Она играла роль гостеприимной хозяйки в доме, который ей не принадлежал, перед человеком, который был ей чужим.
Светлана прибыла одной из последних, с Алисой. Девочка выглядела натянутой и несчастной в своём нарядном платье. Сама Светлана с порода начала ходить по дому с критическим видом.
— Ой, какая темнота, — буркнула она, glancing around. — И пахнет чем-то... лекарственным. Нельзя было проветрить?
— Света, не начинай, — сквозь зубы прошипела Вера, пытаясь расставить на столе тарелки с салатами, которые она, видимо, готовила всю ночь.
Маргарита молча принялась помогать матери. Она резала хлеб, раскладывала столовые приборы, чувствуя себя не гостьей, а наёмной работницей на чужом празднике. Атмосфера была настолько токсичной, что, казалось, её можно было порезать ножом.
— Мам, а где торт? — капризным тоном спросила Светлана, удобно устроившись на диване и листая телефон.
— В холодильнике, — устало ответила Вера. — Достань, пожалуйста.
— Алиса, сходи, принеси торт, — даже не поднимая головы, скомандовала Светлана своей дочери.
Маргарита увидела, как плечи Алисы сгорбились ещё сильнее. Девочка безропотно поплелась на кухню.
— Света, — не выдержала Рита. — Это день рождения твоей дочери. Может, ты сама что-то сделаешь? Хотя бы торт на стол поставь?
Светлана медленно подняла на неё глаза. В них плескалась знакомая, застоявшаяся обида.
— А что, я тут прислуга? Мама всё организовала, я тут вообще не при чём. Я гостья.
— Ты — мать именинницы! — голос Маргариты дрогнул от возмущения. — А ведёшь себя как избалованный ребёнок!
— Ой, началось! — Светлана с презрением фыркнула и встала с дивана. — Приехала мораль читать. Не выношу это лицемерие. Пойдём, Алиса, в комнату. Раз нам тут не рады.
Она схватила за руку ошеломлённую дочь и, поднявшись на второй этаж, с размаху захлопнула за собой дверь. Грохот эхом прокатился по пустому дому.
Вера замерла с салатницей в руках. Её лицо исказилось от бессильной злобы.
— Ну вот, испортила всё! — выдохнула она, обращаясь не к Светлане, а к Маргарите. — Не могла промолчать? Хотя бы в такой день!
В этот момент Маргарита почувствовала, как что-то внутри неё обрывается. Окончательно и бесповоро́тно. Она смотрела на мать, которая винила её в срыве праздника, а не ту, кто его устроил. Она смотрела на этот убогий спектакль в чужом доме, на этого несчастного старика в кресле, на эту видимость семьи. И её охватила такая волна усталости, что ноги сами подкосились. Она опустилась на стул.
«Всё, — пронеслось в голове. — Хватит. Опусти руки. Плыви по течению. Борись, не борись — ничего не изменится. Они всегда будут такими. А ты всегда будешь виноватой».
Мысль об опущенных руках была на удивление соблазнительной. Перестать сопротивляться. Позволить этому болоту поглотить себя. Принять правила их игры. Может, тогда и болеть перестанет?
Она сидела, не видя и не слыша ничего вокруг, погружённая в пучину собственного отчаяния. Вера что-то говорила ей, но слова долетали как сквозь толстое стекло.
И тут её взгляд упал на маленькую, изящную коробочку, лежавшую на столе рядом с её сумочкой. Подарок для Алисы. Золотые серёжки, простые и элегантные. Они с мамой скинулись пополам. Это была последняя попытка сохранить видимость нормальных отношений, последняя ниточка.
Маргарита медленно потянулась к коробочке, взяла её в руки. Она была тёплой и гладкой. И в этот момент до неё дошло. Она не может опустить руки. Не может. Потому что если она сдастся, то предаст не только себя, но и ту девочку наверху, которая заслуживает нормальной жизни, а не этого цирка. Она не может позволить этому тлену поглотить и Алису.
Она подняла глаза на Веру.
— Мама, я ухожу.
— Как ухожу? — не поняла та. — Торт не разрезали! Алиса...
— Алису с праздником ты уже поздравила. Как смогла, — Маргарита встала. Голова была удивительно ясной. Усталость никуда не делась, но её теперь затмевала холодная, безразличная решимость. — А я больше не могу. Наслаждайтесь вашим праздником.
Она не стала ждать ответа, упрёков или слёз. Она прошла в прихожую, надела пальто и достала телефон, чтобы вызвать такси.
— Рита! — за её спиной прозвучал голос Веры, в котором смешались слёзы и ярость. — Ты куда?! Вернись!
Но Маргарита уже вышла за дверь, громко захлопнув её за собой. Она шла по пыльной дорожке к калитке, не оглядываясь. Сзади доносились приглушённые крики, но она их игнорировала. Она чувствовала, как с каждым шагом тяжесть с её плеч понемногу спадает. Она снова выбрала себя. И на этот раз — как ей казалось - окончательно.
В такси она откинулась на сиденье и закрыла глаза. Городские огни проплывали за окном, отражаясь в её абсолютно сухих глазах. Она не плакала. Внутри была лишь пустота и лёгкая, почти невесомая усталость.
И тогда, как спасательный круг, в её сознании всплыла другая мысль. Мысль, которую она лелеяла все эти долгие месяцы, как тайную молитву. Скоро. Скоро должен приехать в отпуск Анатолий.
Она представила его лицо — немного грубоватое, с смешинками у глаз, его твёрдые, сильные руки. Он был её антиподом — человеком действия, простым и ясным, как глоток родниковой воды после всей этой отравленной лжи. С ним не нужно было играть в игры, не нужно было выстраивать оборону. Он был её тылом. Её настоящей, хоть и отсроченной, жизнью.
Она молилась за него каждый день. И в церкви, и просто, про себя, глядя в ночное небо. Возвращайся. Возвращайся живым и здоровым. Нам есть ради чего жить. Мне есть кого ждать.
И эта мысль согревала её сильнее, чем любое отопление. Впереди был не просто отпуск мужа. Впереди было начало. Начало той жизни, которую она выбрала сама. Без оглядки на тех, кто тянет её на дно.
Такси вырулило на освещённую магистраль. Маргарита открыла глаза и посмотрела на город, на его бесконечный, равнодушный поток. Она была всего лишь песчинкой в этом потоке. Но песчинкой, которая наконец-то решила, куда ей плыть. И ничто — ни мать, ни сестра, ни их вечные драмы — не могло больше сбить её с курса.