ГЛАВА ПЯТАЯ
Люсии уже десять дней не позволялось посещать службу.
Донья Валентина за это время придумала не меньше тысячи поручений, чтобы удержать её в стенах дома.
— Ты сможешь сходить в церковь в следующее воскресенье, — жаловалась она. — Этого должно быть более, чем достаточно.
Люсия рассматривала только что ощипанных птиц, которых вечером подадут к столу. В наготе их голых, прыщавых тушек было что-то обвиняющее. Её пальцы всё ещё болели от тех усилий, которые потребовались для того, чтобы их ощипать.
— Мы говорим о моей бессмертной душе, — сказала Люсия, понизив голос до шёпота, как если бы сам дьявол мог её услышать. — Для вас этого разве не достаточно?
Люсия знала, что Валентина без малейшего раскаяния обрекла бы её на вечные муки ради места за нужным столом; Валентина знала, что Люсии надо было посещать церковь, причащаться и исповедоваться, притом делая так, чтобы за этим занятием её видело как можно больше людей. В тусклом свете кухни Люсия смотрела на то, как Валентина пыталась определить, где проходила эта тонкая грань между чудом и колдовством.
— Агеда… — начала Валентина.
— Я посещаю службу в Сан Себастьян, — сказала кухарка.
— Но…
Её прервал тесак Агеды, по очереди отрубивший головы каждой из тушек, разложенных на столе; серия решительных, последовательных ударов была призвана продемонстрировать, что она была кухаркой, а не нянькой.
— Что ж, хорошо, — сказала Валентина. — Но не броди, где попало. И я жду, что ты вернешься в течение часа. Не знаю, в каких грехах может так долго каяться кто-то, кто не занят ничем греховным.
«У меня много греховных помыслов — в последнее время мне часто хочется кого-нибудь убить», — подумала Люсия, но ничего не сказала вслух. Она не успела бы зайти к Хуалит и вернуться обратно за час, но в церковь она всё равно пошла. Она весь день провела на ногах и хотела отдохнуть, постояв для разнообразия немного на коленях в молитве.
Люсия всё ещё раздумывала, как далеко Валентина могла зайти в своем стремлении не выпускать её из дома, когда повернула на улицу, ведущую в Сан Хинес, и наткнулась на мужчину, одетого в меха и бархат.
— Сеньорита?
— Придержите свои монеты, сеньор. Я женщина приличная, — она отрезала так сурово, как только могла, радуясь лишь тому, что вокруг них сновали люди. Когда богатый мужчина обращал внимание на служанку, хорошего можно было не ждать.
— Сеньорита Котадо, я нахожусь в услужении у семейства Ольмеда, и моя хозяйка велела мне поинтересоваться, не ищете ли вы новое место. Она может предложить вам гораздо более выгодные условия.
Люсия замедлила шаг.
— Вы предлагаете мне работу?
— Моя хозяйка, да.
— И это достойный дом?
— В высшей степени достойный.
— Я подумаю об этом, — сказала Люсия, слова неловко соскакивали с языка, который хотел прокричать только «да».
На следующей улице она увидела телегу, в которую погружали мебель и прочее имущество. Некоторые вещи были разбросаны по улице. Люсия сперва подумала, что кто-то умер, а потом увидела, что люди, опустошавшие дом, были солдатами инквизиции. Пока они топором сбивали замок с крышки сундука, прохожие спешили мимо, опустив головы вниз и отводя глаза в сторону, не желая вмешиваться в дела трибунала.
— Книги и бумаги, — сказал один из них, и они закинули сундук в телегу, как возможное доказательство вины для суда.
«Будь благодарна», — говорила она себе, садясь, вставая и опускаясь на колени в узких рядах церкви Сан Хинес. — «Подумай о Каса Ольмеда. Новое место в богатой семье, где будут больше платить». Её рука грела жемчужину в её кармане. Может, сам Бог открыл перед ней эту дорогу.
Она подумала о книгах, отправленных солдатами в телегу. Что с ними произойдёт? И что произойдёт с тем, кто собирал их, кто бережно хранил их в сундуке, кто может уже никогда не вернуться домой? Пытка, изгнание, тюремный приговор, монашество или смерть. Любой исход ужасен. Любой исход возможен. Но в Мадриде было много других несчастных судеб, в которых инквизиция была неповинна.
Бланка Котадо упала на улице и умерла в богадельне раньше, чем отец Люсии успел её отыскать. Она не хотела думать о матери, гадать, кто омывал её тело, и противился ли её дух молитвам, произнесённым над её трупом. «Leveyat hamet», — шептал её отец, спотыкаясь следом за своей любимой, пока её несли вместе с другими нищими от богадельни до церкви, обёрнутую в льняной саван, как если бы она была мухой, завёрнутой в паутину.
«Leveyat hamet. A mitzvah. A mitzvah», — он рвал на себе рубашку, и его голос становился всё громче, пока Люсия в панике не утащила его прочь. «Молчи», — молила она его, отчитывала, не в силах сдержать слёзы. — «Молчи, или они тебя тоже заберут». Она была слишком маленькой, чтобы понять, что происходит. Она знала только то, что священники забрали её мать, и если её отец продолжил бы говорить, то это непременно кто-то бы услышал; слова разлетались по ветру, они растекались, как пятно, пока не доносились до ушей инквизиторов.
Люсия не хотела об этом думать. Когда она вспоминала то, как отец шептал запретные слова с блестящими от слез глазами, согнувшись от страха возле стены, она испытывала не столько горе, сколько стыд. «Я не кончу свои дни так же, как они». Как мама, которую затолкали под каменный пол; как папа, которого швырнули в безымянную могилу. В ней ещё теплился лучик надежды, и она потянулась к нему всей душой.
— Каса Ольмеда, — шептала она сама себе, прокладывая дорогу через толпу обратно к церковным дверям.
Её запястье обхватила чья-то рука, и притом так сильно, что Люсия не сомневалась — останутся синяки.
— Надеюсь, ты собой довольна, госпожа чудесница.
— Хуалит?
Ее тетя прошипела что-то предупреждающее в ответ и втащила её в одну из часовен, ворота в которую обычно были на замке. Над алтарём висел массивный крест, Дева Мария по левую сторону, Иоанн Креститель по правую, и оба были окружены собранием святых и мучеников. Хуалит пришла на службу в облике Каталины де Кастро де Оро, и была до самых пят укутана в чёрную бархатную мантию. Белые кружева обрамляли её острый подбородок, и её лицо сияло над ними, как жемчужина, а пышные кудри были убраны в тугой узел.
— Все идальго и кабальеро Мадрида только о тебе и говорят, — яростно зашептала Хуалит. — Что за бес в тебя вселился, что ты играешь в такие игры?
Люсия выдернула руку из цепкой хватки тётушки.
— Я пытаюсь подзаработать, обеспечить себе будущее. Только и всего. Хозяйка Каса Ольмеда предлагает мне место в её доме.
Хуалит фыркнула.
— Эта унылая карга? Ты заслуживаешь лучшего, чем Витория Ольмеда.
— Всё лучше, чем спать на грязном полу каждую ночь, разве нет?
— Если тебя заподозрят в ереси, инквизиторы отправят тебя на суд в Толедо.
— Как мне тогда, по-твоему, пробиваться в этом мире? Ты не раз отмечала, что красавицей меня не назвать. У меня нет никаких талантов, кроме моего…
Когда она поколебалась, Хуалит ухватилась за её секундное сомнение.
— Как ты собираешься это назвать, Люсия? Будешь притворяться, что ангелы ведут с тобой беседы, и это с твоей-то кровью? Рим и так настаивает на том, чтобы запретить астрологию и гадания, — она кинула быстрый взгляд в сторону алтаря, как если бы сами святые могли их подслушать. — Чудесами может распоряжаться только церковь. А не служанки, и не уличные пророки. Ты не сойдёшь за праведницу, творящую благие дела.
В горле Люсии засела кипучая ярость, та ноющая тяжесть, которая в любой момент могла перерасти в слёзы и выставить её ребёнком в глазах Хуалит. Она сделала глубокий вдох, пытаясь проглотить эту смесь паники, гнева и чего-то безымянного, по форме похожего на птицу, запертую в доме и бьющуюся об крышу в поисках неба.
— Я не могу так жить, — выдавила она. — Моя спина гнётся под тяжестью вёдер с водой и корзин с яблоками. Я состарюсь, не успев побыть молодой.
— Для нас, женщин, это не самое страшное.
Нас, женщин. Как будто у них было что-то общее. Разница между ними пролегала глубже, чем она могла выразить словами. Она даже не могла сравнить себя и Хуалит с двумя собаками, из которых одна копалась в отбросах в поисках еды, а другая была избалованной гончей с шелковой шёрсткой. Нет, они даже не принадлежали к одному виду. Люсия жила, как крыса, ведь её единственным шансом на выживание было оставаться незамеченной. Как много раз она жаловалась Хуалит на свою несчастную судьбу? И её жалобы ничего не изменили; не было ни жемчужин в руках, ни приглашений от знатных дам, пока она сама не выползла из кухни и не дала о себе знать.
— Говоришь, не самое страшное? Как по мне, так лучше быстрая смерть, чем медленное увядание.
Хуалит закатила глаза.
— От работы ты не умрёшь. Ты ещё не знаешь, что такое настоящие невзгоды, а у мужчин дар находить новые способы приносить женщинам страдания. Если они не обвинят тебя в колдовстве, то повесят клеймо иудействующей. Ты прокладываешь себе путь к костру и весело при этом насвистываешь.
— Меня крестили по всем канонам.
Хуалит была неуклонна.
— Им всё равно. Никогда не забывай об этом. Думаешь, раз нас окунули в воду, то мы стали христианами в их глазах? Для них мы, как яд, который они были вынуждены проглотить, и теперь он разъедает их изнутри. Ты показала свои маленькие фокусы. Им должен прийти конец.
— Ты беспокоишься за меня или за себя?
— В моём любящем сердце хватит места для нас обеих.
— Никто не знает, что я прихожусь тебе племянницей.
— И как долго ты продержишься перед тем, как рассказать инквизиторам, кто я такая, и где я живу? Как долго ты сможешь молчать о том, какая кровь течёт в наших жилах? Неужели ты не видишь, к чему всё это идёт? Где твой страх, Люсия?
Он никуда не делся, неуёмный и ворочающийся, он будил её каждую ночь, словно ревущий младенец. Ей было страшно. Но она ни о чём не жалела. Не сейчас, когда ей выдался шанс что-то переменить к лучшему. Её родители были стёрты с лица земли, словно их поглотила бездна, словно их и вовсе никогда не существовало: неузнанные, непризнанные, неоплаканные никем, кроме Люсии и Хуалит. Лучше жить в страхе, чем в грызущем заживо неудовольствии. Лучше пробивать себе путь в неизвестность, чем уныло шагать по дороге, которую она не выбирала. По крайней мере, хоть пейзаж будет поприятнее.
Она потянулась в карман и достала из него жемчужную серёжку.
— Сможешь её продать?
Хуаклит взяла жемчужину и подняла её на свет.
— А ты и впрямь работаешь за безделушки, я смотрю. Она же совсем ничего не стоит.
— То есть, продать не получится?
— Ничего не стоящая жемчужина — это всё равно жемчужина. Ты ведь её не украла? Ворованное я продавать не стану. Даже у моих друзей есть принципы.
— Это был подарок.
— Подарок или взятка?
— Зависит от того, кого спросить, — парировала Люсия.
— И на что ты потратишь эти деньги?
— Пока не знаю.
— И почему я не удивлена.
— Куплю шляпу со страусиными перьями.
— С тем же успехом можешь выбросить их в реку.
— Тогда мы с рыбами будем счастливы.
— На какое-то время.
— Никому из нас ни на что лучшее рассчитывать и не приходится.
— Каким философом ты стала на заре своей славы, — Хуалит убрала серёжку в карман. — Я продам его за хорошую цену, только пообещай мне: больше никаких чудес.
Люсия ничего не ответила. Она не собиралась лгать на глазах у Девы Марии и всех её святых.
Хуалит вздохнула.
— Обними меня, Люсия. Побыстрее, пока никто не видит. И не хмурься так. Это состарит тебя быстрее любой работы.
Люсия позволила себе растаять в объятьях тёти. Её волосы пахли миндалём, и когда Люсия отодвинулась, она ожидала увидеть на лице Хуалит улыбку. Вместо этого та смотрела на неё странным взглядом, который Люсия не могла понять. Её глаза были прищурены, словно она была недовольна домашними тратами или разочарована тем, как сидело на ней новое платье.
— Никаких больше чудес, — повторила Хуалит.
«Ещё парочка, ещё чуть-чуть» — мысленно торговалась Люсия. Только чтобы заработать ещё на одну жемчужинку, только чтобы Витория Ольмеда не передумала брать её в свой дом. Она имела полное право хотеть для себя большего. И даже если бы у неё этого права не было, её бы это не остановило.
Позже Люсия осознает, что когда речь шла о чём-то стоящем, «больше» не имело пределов, ему не было конца, и остановиться на пути к «большему» было невозможно. Она вспомнит, как стояла в самом начале этого пути, и как сильно ошибалась в том, куда он её приведёт.
Но в тот день она только сказала с улыбкой:
— Вот увидишь, они скоро устанут от моих фокусов, и тогда мне придётся вернуться к старой жизни.
— Это если тебе повезёт, — сказал Хуалит и подтолкнула Люсию к выходу. — А нашей семье никогда не везло.
Любительские переводы публикуются исключительно в ознакомительных целях, авторские права принадлежат авторам и агентствам. При поступлении жалоб от заинтересованных лиц перевод может быть удален.