Часть 9. Глава 139
… её глаза – впервые за недели – блеснули по-настоящему.
– Спасибо", – прошептала она, быстро обняв Соболева.
Отъезд доктора Комаровой был тихим – сумка с вещами, прощания в ординаторской, короткий разговор с Катей Прошиной у двери машины:
– Держитесь, ребята. Берегите друг друга.
Потом была поездка до расположения ближайшего полка десантников, затем вертолет, что унес её в небо, дальше пересадка на военно-транспортный самолёт, который унёс Ольгу Николаевну в Санкт-Петербург, где Невский проспект ждал со своими мостами и огнями, обещая не покой, но шанс на новую главу – без взрывов и перестрелок, но с теми же беспокойными днями и ночами. Прифронтовой госпиталь остался позади, но в сердце доктора Комаровой запечатлелись имена, лица и голоса людей, с которыми их на короткий период жизни свела судьба.
***
Дежурство началось ещё до рассвета, когда за окнами холодная октябрьская темнота стояла сплошной стеной, а мир, казалось, не решался сделать первый, стылый вдох. Доктор Комарова вошла в отделение неотложной медицинской помощи, и её окутала знакомая атмосфера, которая не слишком отличалась от той, что царила в прифронтовом госпитале. Такой же резкий запах антисептика, такое же яркое освещение, почти те же звуки – где-то раздаётся металлический лязг инструментов, шаги медперсонала, поскрипывают колёса каталки, гудят приборы.
Разница лишь в том, что не пахнет порохом и взрывчаткой, не видно людей в камуфляже, а всё остальное то же самое, свойственное любой больнице – концентрированное дыхание жизни и смерти под одной крышей. Доктора Комарову ждала ещё одна смена. Ещё один бой, который нельзя проиграть.
– Доброе утро, коллеги, – сказала Ольга, подходя к регистратуре.
– С добрым утром, если оно вообще доброе, – буркнула старшая медсестра Катя Скворцова, не отрываясь от монитора и поправляя халат. Рядом с ней дымилась чашка с дешёвым растворимым кофе. – Ночью привезли парня с ножевым, еле откачали. Так что утро уже не доброе.
– Оно только начинается, – ответила Ольга, снимая пальто и перекидывая его через руку, чтобы потом повесить в шкафчике и переодеться. – Сколько у нас по плану на сегодня?
– По плану? – усмехнулся заместитель завотделением Валерий Лебедев, проходя мимо с пачкой назначений в руках. – План, Ольга Николаевна, – это для поликлиник. У нас тут, как в стихах: «бой идёт не ради славы, ради жизни на земле».
Доктор Комарова только кисло улыбнулась. То, что для Лебедева было шуткой, она принимала всерьёз. Насмотрелась там, откуда приехала, какими бывают последствия боёв. Но и поняла, что напрасно спросила. Здесь планы рушились каждый час, как карточные домики. В этой клинике судьба не спрашивала разрешения войти – она просто распахивала двери каталками, врываясь без стука.
Не успела мысль оформиться, как за окнами послышалась приближающаяся сирена «Скорой помощи» – протяжно, тревожно, разрывая утреннюю тишину. Через секунду к ней присоединилась вторая, создавая тревожный диссонанс. Суета мгновенно сменилась отточенной, почти военной готовностью. Доктор Володарский, недавно назначенный заведующий отделением, уже стоял в дверях, собирая всех одним коротким, властным движением руки.
– ДТП, лобовое столкновение на трассе. Двое пострадавших. Состояние тяжёлое. Готовим первую и третью смотровые. Доктор Комарова – первая бригада. Доктор Лебедев, ты со мной во второй, там посложнее, будешь ассистировать.
Когда первую каталку вкатили в отделение, лежащий на ней мужчина был в сознании, несмотря на смесь из крови и грязи на лице. Глаза ясные, почти светящиеся – как у тех, кто уже смотрел за грань и вернулся, чтобы задать главный вопрос: «Почему?!» Правая рука безвольно висела под странным углом, дыхание было рваным, поверхностным.
– Где она? – спросил он сразу, цепляясь взглядом за лицо доктора Комаровой, будто боялся, что ответа может не быть вовсе. – Она была рядом.
– Сейчас прибудет вторая «неотложка», – сказала Ольга максимально спокойно, нащупывая пульс на его шее. – Вероятно, та, кого вы ищете, там. Постарайтесь дышать ровно.
Пострадавший моргнул, выражая согласие. Комарова обратила внимание, как у него дрожат губы: напоминает ребёнка, который страшно хочет, но и боится услышать правду. Через пять минут, которые показались вечностью, ввезли вторую каталку. Женщина. Ольга бросила один взгляд через дверь между смотровыми и всё поняла: зрачки расширены, кожа серая, грудная клетка неподвижна. Без дыхания. Почти без шансов. Но «почти» – это слово, которое, как уже успела убедиться доктор, заставляет медиков не руки опускать, а бороться.
Реанимация началась мгновенно, превратившись в яростную схватку со старухой и ее острой, похлеще скальпеля, косой. Команды сыпались коротко, отточено, и всё напоминало танец, в которой каждый знает своё следующее движение.
– Интубируем! – прозвучал голос Володарского. – Кубик адреналина. Заряд двести. Все отошли! Разряд!.. Продолжаем качать.
Ольга слышала за тонкой ширмой, что закрыла пациента от операционного поля, как он снова и снова шепчет свой вопрос: «Где она?», и замирает, ловя голоса медиков. Он слышал всё: писк мониторов, торопливые шаги, резкие команды и ту оглушающую, абсолютную тишину, которая внезапно наступила в соседней смотровой.
– Время смерти – восемь сорок две, – сказал Володарский тихо, без эмоций.
Снятые перчатки со шлепком упали в контейнер для отходов. Ольга на секунду прикрыла глаза, собираясь с силами. Это худшая часть работы. Она заглянула за ширму. Пострадавший больше не спрашивал, – его глаза, полные отчаянной надежды, сказали всё.
– Она? – губы едва двинулись, вытолкнув одно-единственное слово.
Доктор Комарова глубоко выдохнула, выпуская вместе с воздухом остатки профессионального хладнокровия. Она не сумела солгать. Сказала то, что должна была сказать.
– Да.
Мужчина медленно закрыл глаза, отворачиваясь к стене. Кардиомонитор над ним продолжал ровно отбивать ритм, показывая стабильный пульс, но она знала – его настоящее сердце остановилось в ту же секунду, просто приборы этого ещё не заметили. Он умер вместе с ней, оставив здесь только тело. Позже, в ординаторской, заполняя карту, она надолго задержала взгляд на двух строчках под одной фамилией: «Статус – жив, состояние стабильно-тяжёлое» и ниже, на другом листе – «Время смерти: 08:42».
Две судьбы в одной записи, разделённые тонкой чёрточкой на бумаге. Иногда медицина – это просто бесстрастная бухгалтерия, где врачу ничего не остаётся, как расписаться и постараться забыть, чтобы не сойти с ума.
Доктор Володарский вошёл в ординаторскую тихо, почти неслышно, словно тень. Его присутствие в помещении, – Ольга стала это замечать после того их разговора в кафе и прогулки по ночному Питеру, – всегда немного меняло воздух, делало его живее.
– Всё по протоколу? – его голос был ровным, без эмоций, но Ольга уловила в нём нотки усталости.
– По протоколу, – ответила она, не поднимая глаз от истории болезни. Каждое слово давалось с трудом. – У вас там как? – спросила, хотя знала ответ.
– Слишком поздно. Реанимационные мероприятия без эффекта.
– Никогда к этому не привыкну.
Володарский на пару секунд положил ладонь ей на плечо – жест поддержки, который в их мире заменял тысячи слов.
– Мы не всесильны, Оля. Делаем, что можем.
– Да уж, – согласилась она. – Просто там, откуда я приехала, этого намного больше, и мне казалось, что здесь… как-то проще будет всё восприниматься.
Ближе к вечеру клиника начала привычно затихать. Доктор Комарова сидела в ординаторской, механически разбирала кипу документов. Это было еще одним отличием от того, чем приходилось заниматься «за ленточкой». Там тоже без бумажек не обходилось, но не в таком количестве, порой казавшемся безумным.
Внезапно дверь распахнулась без стука, и влетела женщина – крепкая, румяная, с таким возмущением на лице, будто весь мир был ей должен.
– Доктор, у меня давление зашкаливает! – объявила она с порога, словно бросая вызов. – Уже третий день сто восемьдесят на сто! Жить невозможно!
Ольга чуть вздрогнула от неожиданности, затем встала, вышла и вывела за собой наглую даму, позволившую себе вломиться в ординаторскую.
– Пойдёмте в смотровую, – сказала ей. Когда пришли, попросила присесть, указав на стул, и достала тонометр, её движения были отработанными и спокойными. – Сейчас посмотрим, что у вас.
Манжета зашипела, нагнетая воздух. Ольга всмотрелась в стрелку. Сто двадцать на восемьдесят.
– Сейчас у вас абсолютно нормальное давление, – спокойно констатировала врач.
– Так я перед входом таблетки выпила! – не сдавалась пациентка. – Но всё равно – каждый вечер одно и то же, после ужина. Минут через десять как бабахнет!
– А что вы едите на ужин? – Ольга уже предчувствовала ответ, это был классический случай.
– Селёдочку. Солёную, с лучком. Чтобы аппетит был.
Доктор Комарова смотрела на неё пару секунд, потом уголки её губ дрогнули в улыбке:
– Вот вам и ответ. Солёная пища задерживает воду в организме, увеличивая объём циркулирующей крови и нагрузку на сосуды. Ваше давление не растёт само по себе. Оно просто добросовестно реагирует на количество съеденной соли.
Женщина застыла с открытым ртом.
– Так что же мне теперь, селёдку не есть?
– Почему же? Ешьте её утром. Пусть ваше давление удивляется в первой половине дня, когда вы активны. А вечером лучше что-то лёгкое, например, творог или овощи.
Женщина громко и заразительно расхохоталась. Пообещала попробовать «обмануть» своё давление и ушла, оставив после себя облако цветочных духов и лёгкое, почти забытое ощущение нормальной, не экстренной жизни. Когда дверь за ней закрылась, Ольга устало усмехнулась. Иногда медицина – это не сложные схемы лечения, а немного здравого смысла и человеческой иронии. И, может быть, капля терпения и любви – даже к тем, кто упорно не слушает советов.
Ночь пришла снова – тихая, вязкая, как туман над Невой. За окном дождь монотонно звенел по металлическому подоконнику, отбивая ритм бесконечного дежурства. В отделение вкатили каталку. Мужчина лет шестидесяти, промокший до нитки, одежда прилипла к телу. Губы синие, пальцы рук белые, восковые. Фельдшер сообщила, что нашли на автобусной остановке:
– Сидел, прислонившись к холодной стене, будто просто уснул.
– Температура тридцать четыре и два, – сообщила медсестра Сауле Мусина, вглядываясь в показания электронного градусника. – Глубокое переохлаждение.
– Начинаем согревание, – распорядилась Ольга. – Аккуратно, без резких движений. Снимайте мокрую одежду.
С него срезали холодные, как лёд, вещи, укутали в тёплые одеяла. Подключили кислород через маску, поставили капельницу с подогретым физраствором. От мужчины пахло сыростью, осенним дождём и долгой бездомной жизнью. Через полчаса его дыхание стало ровнее, озноб немного утих.
– Где я? – спросил он хрипло, с трудом разлепляя веки.
– В клинике имени Земского. Вы в безопасности.
– А… значит, живой, – он попытался усмехнуться, но получилась лишь слабая гримаса.
– Живой, – подтвердила врач, поправляя ему одеяло.
Мужчина слабо улыбнулся – беззубо, но удивительно светло. Результаты анализов пришли быстро и были неутешительными: двусторонняя пневмония, анемия, высокий уровень сахара, следы старых, неправильно сросшихся переломов. Целый список бед длиной в непростую жизнь. Через час он окончательно пришёл в себя, попросил горячего чаю и кусок хлеба.
– Вы даже таких, как я, лечите? – спросил вдруг, когда Ольга зашла проверить его состояние.
Она посмотрела ему прямо в глаза и ответила коротко:
– Мы лечим живых.
– Это хорошо, – мужчина медленно кивнул и закрыл глаза, будто эта простая фраза была самым важным ответом на вопрос, который он задавал сам себе, замерзая под ледяным дождём.
Доктор Комарова вышла в пустой, гулкий коридор. Свет светодиодных ламп был ярким, безжизненным, заставляя щуриться. Тишина давила, нарушаемая лишь гудением аппаратуры. Катя Скворцова сидела в регистратуре, отрешённо листая карточки пациентов, её лицо в этом свете казалось почти прозрачным.
– Как он там? – спросила она. – Живой?
– Разумеется, – ответила Ольга.
– Когда-нибудь ему не повезёт, если и дальше так будет жить, – сказала старшая медсестра.
– Он вам знаком?
– Да, это Мухомор.
– Забавное прозвище.
– Да, потому что фамилия Грибников. Бывший Заслуженный художник РФ, его вернисажи проходили в столицах Европы. Богатым был, имел дом на Каменном острове.
– Что же с ним случилось?
– Потерял жену и ребёнка во время пожара. Напился, забыл в мастерской включённый чайник, а тот возьми, да и загорись. Сам Грибников к этому времени уехал к приятелю водочкой баловаться, жена и дочка дома остались, спали. Так, во сне, и задохнулись. Он, как узнал, запил… Ну и потерял всё. Теперь бомжует, иногда попадает к нам.
За большим окном в конце коридора город тонул в размытых дождевых огнях. Мокрый асфальт блестел, как чёрное зеркало. Мимо прошёл Володарский, устало передвигая ногами, сжимая в руке кипу бумаг.
– Опять не ложишься? – спросил он, останавливаясь на мгновение. – Я же говорил, у нас есть комната отдыха.
– А ты? – Ольга задала встречный вопрос, уже зная ответ.
Он едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся.
– Мне по должности спать не положено, – и отправился дальше.
Ольга села на широкий подоконник, отодвинув кактус, чувствуя, как свинцовая усталость накатывает волнами, но уже не давит, а просто обволакивает. Она мысленно прокрутила плёнку сегодняшнего дня: лицо женщины с трассы, её угасающий взгляд; почти комичное возмущение женщины с селёдкой, отчаянно не желавшей верить в очевидное; тихая покорность бывшего художника Мухомора. Три судьбы, три совершенно разных пути – и все они сошлись здесь, под этими лампами, среди резких запахов и тихого шороха врачебных халатов.
Резкий, пронзительный звонок телефона разорвал тишину. Администратор Дина Хворова поспешно взяла трубку, её голос мгновенно стал собранным и деловым:
– Отделение неотложной помощи. Да, дежурный администратор слушает… Поняла. ДТП, трое. Будут через пять минут.
Сирена, сначала далёкая, а потом всё ближе, снова прорезала влажную ткань вечера. Доктор Комарова медленно поднялась с подоконника, расправила плечи, поправила халат привычным, отточенным движением.
– Ну что, продолжаем, – тихо сказала она, скорее себе, чем Кате, и пошла к фойе, навстречу новым пациентам.